Тыквенные сердца

Чонгук потянул на себя поводья, останавливая ДакХо — гнедого коня с лоснящейся на солнце чёрной гривой. Копыта ещё немного пробороздили размокшую землю, усеянную осыпавшейся гнилой листвой, от которой в лесу держался присущий осенней поре запах, словно дождь только-только закончился. Конь навострил уши, прислушиваясь к тому, что заинтересовало хозяина, и одновременно с Чонгуком голову влево повернул, когда громкий всхлип донёсся откуда-то из-за деревьев. Лес был густой, колючий, но первопроходцы по возможности рубили ветки пониже, как это делал и Чонгук, сидя на ДакХо и по-всякому мечом махая от нечего делать. Примечательно, что дорога через лес и близлежащие поселения Чонгуком преодолевалась как минимум раз-два в день, а ветки нарастали, как на дрожжах, закрывая собой солнечный свет. Наверное, не зря поговаривали, что лес волшебный, кого хочешь повстречать можно — и дриад, и ведьм, и драконов в норах (когда всем было известно, что любят они места попросторнее, да повыше), и русалок на худой конец, будто негде им больше поселиться, кроме того захудалого озерца в чаще. Но Чонгуку за двадцать с лишним лет так ни разу никто особенный и не повстречался. Парни на службе байки травили про пойманных чудищ, а у Чонгука фантазии не хватало придумать, ему взаправду сразиться нужно было. Вот он весь и обратился в слух, расслышав плач. Спрыгнув с ДакХо, он намотал поводья на толстую чёрную ветвь, слыша, как тот тихо фыркает, возмущаясь проявленным недоверием. Конь рисковал сдать Чонгука, но всхлипывания не прекращались, и даже участились. Нервничая перед вероятным сражением, Чонгук облизал сухие губы и достал кинжал из-за голенища, крепко сжимая обтянутую кожей рукоять. Вернее было бы взяться за меч, но Чонгук был уверен в своей ловкости и верил, что в любой момент успеет сменить оружие. И как же он ошибался. Шуршащие листья сдали его скорее ДакХо, и из-за дерева показалась чёрная копна волос. Такой причудливой причёски Чонгук отроду не видал, запросто мог бы дар речи потерять, если бы уже не потерял его из-за вида прекрасного юного создания. Окажись она дриадой или ещё кем, Чонгук вовсе не удивился бы — нужно было быть кем-то особенным, чтобы владеть такой красотой, которая и через слой косметики для сватанья оставалось невероятной. — Кто вы? — с упрёком спросила девушка, утирая бледные щёки рукавом шёлковой солнечно-жёлтой накидки. Её карие глаза были подведены, а губы выкрашены в ярко-красный, но часть она уже успела слизать, а может и стереть, не жалея дорогих одеяний. — Я? — растерялся Чонгук. — Я просто мимо проезжал… Я служу при Кёнбоккун. Он важничал, немного задирая подбородок и в то же время пряча кинжал за спину. — Я спросила, кто вы, а не где служите, — она шмыгала носом, стараясь успокоиться и приобрести более уверенный вид. Воинственную позу она уже заняла, вооружившись убийственным взглядом и сжав маленькие бледные ручки в кулачки. По ним сразу видно было, что она из тех, кто ни дня в жизни не работал. — Я Чонгук. А ты? Пришлось показать ей кинжал, чтобы спрятать его обратно в сапог, но девушка ничуть не испугалась. Она лишь проследила за действиями парня чутким взглядом, и оставалось напряжённой, пока он подбирался поближе, неуклюже поскальзываясь на мокрой листве. — Ким Харам, — ответила она со временем, когда Чонгук смог взобраться на небольшую опушку и ухватиться мозолистыми ладонями за широкий столб дерева. Ветер вовремя сорвался, создав видимость того, что именно Чонгук кроны раскачивает, и Харам на секундочку изумилась его силе, его смуглому красивому лицу, замурзанному на подбородке будто сажей, и продолговатому шраму на правой щеке. Он на самом деле давно уже затянулся, но выглядел сравнительно свежим, с неровными краями, словно надорванный. Но внешности парня ничуть не портил, наоборот мужественности придавал. — И почему же Ким Харам так горько плачет, сидя под деревом? — он глумился, но по-доброму. — Заблудилась? — А вот и нет, — похоже, ей нравилось говорить с явным высокомерием и при этом взглядом бегать по лицу незнакомца, выискивая в его чертах намёк на угрозу, — я нарочно зашла. Нарочно сбежала. — Но нечаянно заблудилась? — не отставал он. Прижавшись к дереву, он склонил голову набок, разглядывая потёки от слёз на её лице там, где краска потрескалась. — Не заблудилась, — в который раз настояла она, отворачиваясь от него и снова присаживаясь на торчащий из земли огромный корень. Она перепачкала одежду ещё больше, а Чонгук добавил, попытавшись перепрыгнуть через корень и ухватившись за юбку ханбока. Грязный отпечаток его ладони остался на нежно-голубой ткани. — Упс, — со смешком, выдал он. — Если не заблудилась, тогда от чего сбежала? — От жениха, — надулась девушка, пытаясь отряхнуть грязь, но она уже въелась в ткань и отказывалась уходить без воды. — Старый, с огромной бородавкой на щеке и магическими приёмами в рукавах… Век бы его не видела! — С магическими? — стараясь вникнуть в суть дела, переспросил Чонгук. От Харам благоухало чистотой и травами, и Чонгук незаметно принюхался к кожаному плащу, который не менял уже пару лет. Обычно запах ДакХо запах Чонгука перебивал, но сейчас перебить его было некому. — Он местный колдун, — Харам выпучила глаза, беззвучно проклиная посватавшегося, — и он лет на сто меня старше. — А сколько тебе? — Семнадцать, — девушка щебетала всё звонче, — а он жениться вздумал. Пообещал отцу, что заботиться будет, а он не будет! — Не будет или ты не хочешь, чтобы он заботился? — Не хочу! Капризность Харам Чонгука умиляла. Она морщила носик, иногда забывала держать голову высоко, демонстрируя, что выше всего этого и Чонгука в том числе, дула пухлые губы, засматривалась вдаль, изо всех сил сдерживая слёзы. Из этого можно было сделать вывод, что она эмоционально нестабильна, хоть и очень красива, и ехать себе куда ехал, но Чонгук взгляда от неё оторвать не мог. — Сказала отцу, а он заявил, что всё равно замуж выдаст. Вот и выходит — либо в лес беги, либо топись, либо замуж за колдуна… — Зачем же сразу в лес и топиться? — всполошился Чонгук. — Бежать можно. В Ханян. А там другого жениха себе подыскать. Не очень смышлёного, не богатого, не колдуна, но забота которого будет тебе приятна. Я, кстати, из Ханяна. Харам фыркнула, а через мгновение сзади раздалось фырканье ДакХо. — Бежать, — задумчиво протянула она, — как же бежать?.. Непривычна для Харам даже мысль об этом была. Она всю жизнь росла как тепличный цветок, крайне редко выбираясь из-под стекла оранжереи, и всё равно собиралась вернуться, пусть замужество её пугало. Дома было всё же лучше, чем где-то в неизведанных краях. — Ногами, — подсказал Чонгук, — или на коне. У меня, кстати, конь есть. Стрельнув в парня пристальным взглядом, Харам наткнулась на ненавязчивую улыбку и заинтересованный взгляд. Он изучал её, не стесняясь, а она не могла себе позволить вот так просто пялиться в ответ — её учили смотреть мельком, из-под слегка опущенных ресниц, и томным взглядом. Попытку взглянуть так Чонгук нашёл очень забавной и рассмеялся без зазрений совести. Ему покоя не давала краска и он, лизнув большой палец, потянулся им к лицу Харам, а потом потёр её щёку, размазывая глупый макияж. Ему пришлось бороться с очередным приступом смеха, когда он столкнулся с её поражённым взглядом. Даже претендующий на неё колдун не позволял себе такого, а Чонгук так просто взял и стёр румяна. — Я не из тех, кто теряет сознание от одного взгляда, — предупредила Харам, плечом отталкивая его руку. — Вероятнее всего, — ответил он, теперь сжимая рукав девичьей накидки и елозя пальцами по ещё влажным перепачканным лентам, что были в него вшиты. — И если я решу сбежать, то только сразу замуж. — Наверняка, — усмехнулся он. — И мне не нужна ничья забота. — Как скажешь, — он перескочил с рукава на девичью руку, мягко сжимая её. Его шероховатые пальцы ощущались до удивительного правильно, обхватывая её ладонь, и было в этом его действии что-то притягательное. ДакХо снова зафырчал, требуя внимания Чонгука, но оно уже было целиком и полностью похищено Ким Харам.

***

Чонгук никогда не был особо пунктуальным, но с тех пор, как Харам для них создала условный график встреч в дремучем лесу, ему приходилось соответствовать. Если только он опаздывал или не предугадывал ранний приход Харам, он лишался паровых рисовых пирожков, а ещё поцелуев. Лишение последнего всегда огорчало его больше. Губы у Харам были восхитительными — нежными, мягкими, завлекающими и сладкими. По вкусу она была как спелая вишня, и Чонгук подолгу оторваться от неё не мог. Если бы не дела при дворе, он бы днями напролёт в лесу с ней сидел, кроликов выглядывал. И она тоже не прочь была провести с ним побольше времени. Дома шла подготовка к свадьбе полным ходом, а Харам каждый день с Чонгуком обсуждала побег. Какой ночью он за ней приедет, как из окна доставать будет её и целый сундук одеяний, без которых она ни ногой в Ханян, как скакать они через поля и леса будут, как жаться к его широкой спине Харам придётся, и как он непременно отдаст ей свой плащ, если ночь выдастся холодной. Обсуждали они это едва ли не каждый день, в деталях, в красках, смеясь и жуя пирожки, не подозревая, что в том лесу колдун поутру травы для снадобий ищет, и попались как-то ему на глаза, воркующие. Разозлился колдун не на шутку, выяснив, что какой-то незнакомец его Харам очаровал, что выкрасть её планирует, и что ради него она семью предать готова, а договор, заключённый её единственным родителем, разорвать своим необдуманным ребяческим поступком. Страшная ярость его обуяла. Замелькала в его голове мысль, что Харам либо ему достанется, либо навеки в родных краях сляжет. А паренька он ещё проучит… Ой как проучит. И стал планировать колдун мстительный план. Ушло у него три дня и две ночи, чтобы подготовиться, и за день до запланированного побега было готово оборотное зелье. Нахлебался он гадкого на вкус пойла, чтобы принять облик того, кому Харам могла довериться безоговорочно. Уверенный в своём успехе, отправился он после полуночи к дому семьи Ким. Это был большой дом с невысоким забором, который Чонгук на ДакХо запросто мог перепрыгнуть, но пешему колдуну пришлось пробираться потайными путями. Деревянные ставни на окнах Харам были открыты последние пару ночей — хотелось ей насладиться звёздным небом напоследок, перед поездкой. И очень кстати, так как для колдуна не составило труда трижды постучаться в приоткрытое окно. Чуткий сон Харам был моментально прерван, и с испугу она решила, что дни перепутала. — Чонгук, это ты? — спросила она шёпотом. — Я, Харам, я, — раздался привычно весёлый голос. — А где ДакХо? — её бледное в свете луны личико показалось из окошка, в очередной раз демонстрируя обращённому колдуну свою красоту. — Я оставил коня в другом месте, — он протянул ей руку, и Харам без раздумий ухватилась за его ладонь. — Ой, мои наряды… — захотела она вернуться. Лже-Чонгук упрямее потянул вниз, на улицу, спуская её, босую и в ночной рубахе, на холодную землю и приговаривая: — Сначала тебя отведу, а за одеждой с конём вернусь. Харам Чонгуку жизнь была готова доверить, не то что наряды. Кивнула она ему уверено, крепче хватаясь за его ладонь и устремляясь за ним в тёмную ночь. Вёл он её по дорожкам песчаным, вёл через траву, росой укрытую, обещая, что ДакХо будет уже через несколько шагов, да не видать было лошади. Уже вдалеке, за лесополосой, золотились первые лучи солнца, что поднималось на востоке. Они бежали за ним, стараясь поспеть к восходу, а Харам уже выбивалась из сил. — Чонгук, — позвала она его, бегущего впереди, — Чонгук, где же ты оставил ДакХо? Солнечный свет играл между деревьями, а Харам всё меньше чертыхалась расставленных в поле пугал. Их крючковатые руки тянулись в стороны, иной раз пытаясь ухватить за ночную рубаху, удержать её от побега. — Харам, — его тон изменился, стал грубее и ниже, с проскальзывающей хрипотцой, — разве не жаль тебе отца своего покидать? Разве не будешь ты сожалеть о променянном благополучии на бестолковую мимолётную любовь? Обернулся колдун через плечо, блистая своей кривозубой улыбкой на уже практически неузнаваемом лице Чонгука. Харам собственными глазами видела, как шрам на правой щеке постепенно затянулся, уступая место дряблой морщинистой коже с огромной волосатой бородавкой. Харам взвизгнула, стараясь вырвать руку из крепкой хватки, а колдун вцепился ещё сильнее, хохоча с хрипом. Долго не пускал он Харам, отвлекая её внимание, пока плотные стебли, тянущиеся с тыквенных полей, окольцовывали щиколотки, обрастали вокруг босых ног девушки, впутывались в её чёрные как смоль локоны и удушающими объятиями медленно крали её жизненный свет. Потухла Харам в то же время, когда солнце возвысилось на горизонте. И только покачивающееся на ветру пугало в белой рубашке с печальной гримасой на тыквенном лице осталось стоять в поле.

***

— Тише, тише, — Чонгук это скорее себе говорил, нежели ДакХо, но конь отреагировал первым, замедлив шаг и сведя стук копыт к минимуму. Сердце парня стучало как оголтелое с тех пор, как он после полуночи прибыл к дому Кимов и стал невольным свидетелем разговора, в котором отец Харам со служанкой обсуждали Чонгука, что украл его ненаглядную, через леса вывез, ирод проклятый. Но ведь Чонгук никого не вывозил ещё! Постоял он недолго у окна, пока не расслышал подозрительный слух — пастух местный видел, как именно парень молодой Харам уводил, а колдун утром пришёл и слух закрепил — знал он, что дочь Кима с неким Чонгуком из Ханяна водится, вот и повесили всё на него. Недолго думая, решил Чонгук у колдуна всё и выяснить. Была у него мысль, что человек он не просто с магией в рукавах, но и нехороший в общем. — А-а, — понимающе протянул колдун, стоило Чонгуку только дверь в дом открыть, — пришло время побега, а беглянка уже далеко… Смутился Чонгук от того, что знал старческий скрипучий голос всё. — Где Харам? — греметь у него не получалось, но старался он голосу железа придать. На стене плясали тени от игры зажжённой свечи, и в тенях этих Чонгук углядел смутно знакомый образ человека. Узкие худощавые плечи, обтянутые тканью, подрагивали, костлявые руки мелькали над пламенем, норовя потушить, спрятать огонёк. — Там, где она была, её уже нет, — проговорил колдун. Зол был Чонгук на такую несправедливость, потому прошёл глубже в дом, распахивая до конца дверцу в комнату, но не было там никого. А тень по-прежнему зловеще подрагивала на стене. — Отдай Харам, — прикрикнул Чонгук с толикой мольбы в голосе, — можешь забрать что угодно взамен. — Что угодно? — прохрипел старик задумчиво. — Неужели готов променять жизнь свою, будущее своё, коня своего верного на любовь Харам? Оглянулся Чонгук через плечо, представляя, как ДакХо стоит на улице, ждёт его. Единственный верный спутник Чонгука он, лет с двенадцати, когда отец стал по поручениям мелким отправлять. А до этого он с жеребёнка семье Чонов служил. — Всё, — чуть поразмыслив, сказал парень, — кроме ДакХо. Поцокал языком колдун, и звук этот доносился то из правого угла комнаты, то из левого. — Харам в поле стоит, — заявил он в чём-то издевательски, — среди десятка тыквенноголовых. И сердца у них у всех тыквенные, кроме одного. Найдёшь сердце настоящее — будешь с Харам, а я уже позже решу, что с тебя взять. Посерьёзнел Чонгук, весь вновь яростью наполнился, вот-вот прольётся, а выместить не на ком. Не с тенью же бороться, в самом деле. — Поторапливайся. Найти Харам можно лишь до рассвета. Не оставалось времени у Чонгука искать колдуна и душу из него выбивать, потому спохватился он, пока солнце не вздумало просыпаться, и ринулся с ДакХо в сторону полей. В темноте непросто было пугал искать, но ещё сложнее оказалось находить между ними различия — все одинаково тощие и твёрдые, холодные, совсем неживые. Хватал Чонгук каждое пугало за руки деревянные, сжимал в ладони, надеясь хоть что-то почувствовать, а солнце тем временем пробуждалось, потягиваясь понемногу лучами золотыми. Чонгук стал сильно торопиться и выхватил из сапога кинжал. «Если сердце настоящее, то и кровь должна быть настоящей», — рассудил он, и стал надрезы на «ладонях» пугал оставлять. Деревянные руки трещали, тыквенные стебли истекали зелёным соком, но из одной ладони брызнуло алой кровью. Горячими потёками смочила она рукав Чонгука. — Харам, — прошептал он отчаянно, сжимая кровоточащую ладонь. Силясь остановить кровь, надорвал он рукав белой рубахи, что развевалась на ветру, и перевязал руку Харам. — Потерпи ещё немного, — попросил он безмолвное пугало, морщась от того, что вынужден был причинить ей боль, чтобы разгадать загадку колдуна. Солнце показалось за деревьями, поднимаясь увереннее на пьедестал, а Чонгук, надрывая голос, крикнул: — Я нашёл! Нашёл Харам… Его слова утонули в баловстве ветра, что раскачивал деревья, шелестел листьями и травами, а за ним утонул и удивлённый возглас, что сорвался с губ Чонгука, когда тугие стебли стали захватывать его в цепкие объятия. Попытался он сдвинуться с места, но не пускала его природа. Он махал кинжалом, отбиваясь от настырных стеблей, а загородив остриё в плотно обвившие ногу ветки, вскрикнул от вспышки острой боли. Подумал он, что Харам тоже больно было. И сейчас всё ещё болит. «Обманул, — пришло к нему осознание, — обманул колдун!» Боролся он, сколько мог, и, делая последний вдох, успел сжать руку Харам, как тогда, в первую их встречу в лесу. Свирепая гримаса на тыквенном лице была дополнена длинным неровным шрамом, словно вырезанным неумелой рукой. Кожаный плащ висел на деревянных плечах, а из ноги пугала торчал кинжал. — Хороший кинжал, — заметил колдун, рывком вытягивая находку и обтирая кровь краем чёрной мантии. Стоящий рядом конь возмутился, порываясь в который раз вырваться, но колдун крепко держал чёрную гриву. — И конь хороший, — сказал он, — но уж больно упрямый. Прямо как хозяин. Ещё немного полюбовался старик новыми обитателями раскинувшегося перед ним поля. Поборолся с ДакХо и, сломлённого, с понурой головой, повёл его к своему дому. Соседям по пути сетовал, как невеста от него сбежала, поносил обидчика — статного юнца, нечестного, глупого, а сам всё в душе ликовал. «Продам коня и выкуплю часть поля», — договорился он сам с собой, борясь с желанием вернуться уже сейчас и постоять ещё на ветру, подышать свежим воздухом, посмотреть на пугал с тыквенными сердцами и человеческие сердца в тыквенной оболочке.