good as dead

Морозный воздух бил по щекам, выстуживал его непокорное тело изнутри, кромсал кости и перетирал их в куски, которые неприятно сек ледяной ветер. Веко с трудом открывалось, чтобы бросить взгляд на далекие звезды, и тут же замирало — он не хотел смотреть на эту странную перемену. Костер был разожжен, до него отчетливо и без перебоев доносился запах кролика, свежего жареного мяса и чего-то еще, что свербело в носу и страшно хотело вылезти наружу. Над их лагерем опустилась ночь. Вонючка не сразу понял, что веки его становятся тяжелее с каждым мгновением, что слабость в нем стремительно нарастает и вот-вот он перестанет различать, где его собственное тело и где чьи руки и ноги. Он почти ничего не видел, но разум понимал, что видит. И в это же время мир вокруг почти полностью угас. Его словно бы разъело изнутри — он и был этим распадающимся миром, его эфемерной, зыбкой такой частицей, почти что посланной высшим силам на суд. Вонючка знает: если зайдется во сне, то больше никогда не проснется. Он мог бы привалиться спиной к поросшему мхом и покрывшемуся инеем столетнему дубу и замереть в неподвижности навсегда. Его тело бы осталось в том же положении, но его душа исчезла бы — будто дымкой тумана она была смята и унесена туда, куда никто не мог за ней последовать. Он мог бы быть разбужен когда-нибудь летом, где-нибудь на самой глубине моря под эгидой соли и солнца, под одинокую трель вдали, напоминавшую о чем-то таком, о чем нельзя было и думать вслух. Всякий раз, когда он закрывает глаза, Вонючка на миг ощущает свободу, чувствует себя тягучей пеной морской, лениво плывущей куда-то к далеким холодным берегам. И всякий раз, когда он открывает их, океан медленно растворяется, мир возвращается в обычное состояние — и он остается в нем. Огонь не перестает трещать, а вороны над его головой — наращивать все новые и новые круги над его головой, как бы возвещая Вонючку о том, что все как всегда, за исключением разве что того, что у него больше нет себя. Он больше не чувствует себя пеной, не видит снов, даже не истязается полуночными кошмарами — но зато хорошо знает, что у него по-прежнему есть чувства, память и разум, как бы кто ни стремился убедить его в обратном. Лорд Рамси со своими бравыми молодцами впервые взял с собой Вонючку на охоту, посчитав, что полно уже ему томиться одному в своей клетке под тяжелый собачий бас, которым те встречают каждого, кто только проявляет смелость войти во псарню. Более того, охота обещала быть интересной. С одной стороны, Вонючка был просто в восторге, потому что сопровождал лорда Рамси, и тот решил его в очередной раз не наказывать, однако все то, что ему приходилось видеть на охоте, вызывало у него отвращение. Ему казалось, что одна лошадь теряет в весе с каждым часом, что дичь становится все менее доступной и едва уловимой, что земля пропитана кровью настолько, что невозможно понять, где кончается одна лужица и начинается другая, и что даже изгороди становятся непроходимыми. Отсюда, прямо по периметру территории, тянулась глубокая канава, покрытая зеленой травой, через которую был переброшен мост, оставленный какой-то древней цивилизацией. Он не вызывал у Вонючки доверия — на дне канавы была вода, и ее уровень понемногу поднимался. Кобыла его, седая и знавшая свой век, похоже, тоже чувствовала неладное. Она первое время не желала подчиняться ему, сохранив недюжинные строптивость и энергию даже для своего возраста. Вонючка даже огорчился — неужели она так долго не могла выцарапать себе свободу? Было в этой кобыле родное, сросшееся с ним — и дело не в одинаковой проседи, что у обоих пробивалась сквозь шевелюру. Их обоих что-то ждет, а вот что — об этом было запрещено даже и думать. Лорд Рамси всю дорогу до леса вел себя сдержанно, вовсе не так, каким его привыкли видеть люди Дредфорта, его собственные люди и, в частности, Вонючка. Черты его лица стали резче и грубее, даже суровее из-за пробивающейся щетины, а глаза казались меньше, чем обычно, словно подернутыми пленкой. Но однажды он подозвал к себе Вонючку и, ни слова не говоря, указал ему куда-то за спину. Вонючка обернулся — за спиной простирались уходящие в бесконечность пологие холмы, поросшие такой же травой, как вокруг, но в их глубине темнели стволы деревьев, смутно угадывались каменные развалины и еще что-то, показавшееся Вонючке почему-то знакомым. И тогда-то он понял. — Я Ваш, милорд, — пробормотал он, стараясь согнать пленившую его картину, словно наваждение — поддаваться искушению нельзя, не сейчас, когда, даже стоя плотно на земле, ты неизменно ощущаешь, что она легко уходит из-под ног. — Я Ваш навсегда, — так легко произносить эти слова, когда их никто не ждет, никто их не требует и никто не вырывает их из горла подобно инквизиторскому палачу. — Я на всей моей душе клянусь не забывать Вашего имени, — и тут он помедлил, не иначе как заледенел, прирос грубой хваткой к холодной земле, — и... своего. — И как же тебя зовут? — лорд Рамси рассматривал Вонючку со странным выражением, которое Вонючка никак не мог истолковать, хотя и учился, учился угадывать настроения своего хозяина так, как это делает он. А делает это он обычно так: разложит по столу все свои приборы для пыток, потрубит пальцами по холодному, даже изящному дереву стола — и посмотрит на Вонючку так, словно проверяет, понимает ли тот, что от него требуется. Вонючка изо всех сил кивает, чтобы хотя бы так выразить свою готовность к неизбежному, чем бы это неизбежное ни было. Уже не смертью — и от этого простого осознания желудок прошивает ужас такой силы, что остается только одно желание: сделать все, чтобы отсрочить момент. — Я Ваш... Вонючка, — выдыхает он, снова чувствуя во рту предательский вкус железа. И когда он произнес эти слова, после «Ваш» он сделал паузу, как бы для самого себя определяя, где начало и конец, какой тональности должен быть звук, какой должна быть его интонация — утвердительной или вовсе лишенной всякого чувства, будто бы не он это говорит вовсе, а кто-то другой, кому еще можно было это делать и кто умел это делать. — Ваш до тех пор, пока земля не разъест мои кости, — но ведь его кости уже начали гнить, разлагаться, но никогда больше не принадлежать морю, соли и железу, даже северу, волкам и старым с новыми богам — больше никому, кроме лорда Рамси. — Всенепременно, Вонючка, — отвечает он, наклонившись к самому его лицу. — Всенепременно, мой верный, преданный Вонючка, — в этом голосе слышится странная радость, а слова звучат как смертный приговор, но ничего нельзя поделать. Вонючка вынужден глядеть в эту страшную серебряную пропасть в лордовых глазах. Он Вонючка! Существо из крови и плоти другого лорда. Он засел у этого лорда под кожей, впитал в себя море, стал железным, стал непотопляемым, как родная вода, как собственное море. От человека в нем немного, но он все та же божья тварь — вопреки всему живучая, а если и умирает, то тут же восстает. Что мертво, умереть не может. Поговорка. Вот оно. Последний лордов оплот. Но лорд оказался настолько глупым, если подумал, что сталь и соль в его крови его спасут. Это Вонючка жив — всегда жив, даже по пояс погребенный в сугробах. Оно восстанет вновь. Ему нужно восставать каждый раз ради того, чтобы ощущать холод губ Рамси на своей коже, его жаркое дыхание. Вонючка все равно что мертв, если он не рядом со своим хозяином.