Оставаться со мной

      Парень, с которым я делил квартиру последние четыре месяца, ушел ночевать к какой-то своей подруге. Все это время мы с ним пытались выстроить подобие отношений, которые в принципе возможны в современных реалиях и богом забытом городишке в тысяче километрах от столицы.       Он ушел, потому что не захотел оставаться со мной. Завтра он вернется обратно, пропитавшийся насквозь дешевым портвейном и с краснеющими засосами на шее, и будет убеждать меня в том, что я конченый, что я - это худшее, что могло с ним когда-то произойти, что я не умею быть заботливым, вежливым, понимающим, что не хочу притворяться перед его родителями, которые приезжают раз в месяц навестить своего сыночка. А мне не в кайф прятать в карманах руки, когда я хочу дотронуться до своего парня на глазах его вечно недовольной мамаши. Мне не в кайф молчать, когда его пропитой папаня учит никудышного сына жизни и зовет пидорасом, хотя от правды он не так уж далеко и ушел.       Завтра он вернется, а вместо того, чтобы в очередной раз слушать его нытье и визг, я покидаю в сумки свою нестираную одежду и выйду в провонявший дешевыми сигаретами подъезд. Спущусь по лестнице с шатающимися перилами, пройду мимо лифта и прошагаю все девять этажей на подгибающихся ногах. Закурю где-то между четвертым и пятым и начну снова грызть свою гнилую душонку за то, какой мразью вырастила меня моя мать. Хотя нет.       В детстве я был хорошим ребенком. Учился на "Три" и "Четыре", гонял мяч во дворе с пацаном из соседней коммуналки и почти не ругался матом. По крайней мере, при матери. Я звал отца - папой, а за глаза - батей, но опять же - не при матери. На выпускных фотографиях прижимал к себе краснеющую одноклассницу и слушал оханье наших мамаш о скорой свадьбе, а про себя ухмылялся: "Да уж куда? Скорее увидите свадьбу мою и Андрюхи с параллели, но чую, он зассыт". Так и вышло.       Мразью я стал без ее участия. В тот самый момент, когда, сидя на кухне, признался в своей тяге к мужикам. Батя так и сказал: "Мразь". А я лишь размазал его плевок по щеке.       Сегодня я остался один на один со своей высоченной температурой, кашлем и линяющим котом. Бронхит, который врач в районной поликлинике окрестил "хроническим", раздирает грудину бесконечным кашлем. Где-то на пятой секунде непрекращающегося харканья легкими хочется сдохнуть. Я будто наглотался стекла, но от неумения его есть правильно, мучаюсь теперь от застрявших осколков где-то в глотке. Красная полоса на ртутном градуснике маячит в районе сорока, а я лежу на пропитавшихся потом простынях и пялюсь в натяжной потолок.       В этой квартире из всего евроремонта, заявленного в объявлении, есть только вот этот потолок, неумело натянутый какими-то бедолагами за бутылку водки. Все остальное - это остатки уходящей постсоветской эпохи и чье-то, нажитое за сорок лет, барахло. Но нам с ним так не терпелось стать взрослыми и независимыми, что, переступив порог этой халупы, мы только лишь не взвизгнули от радости, что, мешать дрочить друг другу по ночам, нам никто не будет.       От жара слезятся глаза и сводит желудок. Все плывет, и тени от почти лысого засыхающего фикуса ползут по стенам безобразными крючковатыми пальцами. Ты пришел убить меня? Я не буду тебе мешать. Давай же, впивайся когтями мне в шею, нащупай там пульсирующую артерию и полосни поперек.       Смеюсь себе под нос севшим голосом и тут же захожусь в кашле. "Какой же долбоеб. Ты просрал в этой жизни все, что только можно. Сегодня тебя бросил парень, завтра попрут с института, а во вторник пузатый хер в кирзачах будет обхаживать твой порог. Очень славно ты забыл свои мечты. Уже поздно начинать с фразы "Когда я вырасту...", но еще не поздно поскулить в трубку своей первой любви. Хотя, он вроде женился на какой-то телке с параллели или как ты говорил еще неделю назад своей кудрявой подруге Катьке: "Прогнулся под общественным мнением". Да не прогнулся он, долбоеб, а влюбился. Но тебе же этого не понять. Ты вот цепляешь парней в барах и тащишь их в койку, а потом льешь в уши о любви с первого взгляда, они ведутся и снимают с тобой однушку за десять тысяч на окраине провонявшего дымом провинциального городка. Ты поэтично и с придыханием рассказываешь им про кино, про сорта итальянских вин, хотя лет так с пятнадцати хлещешь с той же Катькой пиво из общей полторашки где-то в подъезде ее элитного дома, а из всего кинематографа знаешь наизусть только "Зеленую милю". Но зато ты начитан, до блевотины напичкан дешевой литературой, взглядами на жизнь, которые всегда идут в параллель общественному мнению; после двух шотов готов дискутировать на тему власти и блевать от слова "бог"; кривишь морду на любой намек на романтику, а в тишине и темноте квартиры скулишь от дикого желания кого-то обнять."       Перекатываюсь на бок с шумным выдохом и смеюсь теперь от слез на собственных ресницах. Жизнь меня пережевала и, почувствовав гнилой вкус, выплюнула на заледеневшую землю. Сейчас я потный, слабый, дышащий часто и сипло, лежу в темноте и мечтаю только лишь не сдохнуть. Эгоистично и нагло надеюсь на очередной шанс, будто бы действительно готов все исправить. В болезни ли дело или в том, что я так сильно устал жить свою никчемную жизнь, но хочется жалко захныкать и позвонить "кому-то там", чтобы этот "кто-то там" понял без слов и сделал все за меня. Взял и исправил все, что я наворотил, а потом еще и по голове меня погладил с тихим: "Ничего же страшного. Все будет хорошо". А я такой бы покивал ему своей патлатой головой и согласился на все-все, лишь бы перестать себя чувствовать таким дерьмом.       Я где-то читал, что при температуре выше сорока градусов, кровь сворачивается. Человек уже не соображает и несет полнейший бред. Вот как я сейчас, видимо. Ну, похоже, и мне костлявая скоро помашет. Я бы проверил, но нет сил даже достать ноутбук. Помню, как гуглил "болит голова в районе затылка". Диагностировал себе рак мозга, рак шейки матки, семь разновидностей гриппа и еще рак груди. Ох уж эти ваши интернеты и моя ненависть к докторишкам в местном лазарете.       Пытаюсь подняться и сесть, но голову сильно кружит, будто сев на карусель где-то в июле, я до сих пор с нее не слез. На дворе завывает октябрь, а мне бы кто подал Парацетамол со стола в двух метрах от кровати и заварил чай с мелиссой и ложкой меда. Подняться не удается, только лишь сползти на холодный пол. Я прижимаюсь щекой к древнему паркету и прикрываю горящие веки. "Ты получил то, что заслужил, чего теперь скулить и роптать на судьбу? Она ведь тоже не дура и не будет давать в твои дырявые руки то, что ты с легкостью сможешь просрать. Ты сделаешь это с вероятностью в сотню процентов, а потом еще будешь обвинять всех вокруг и мир в том числе за всю несправедливость свалившегося на тебя рока. А вся соль состоит в том, что это ты виноват во всем. Вот как просто, да?"       Побеждаю в очередной попытке подняться. Оперевшись на спинку стула, закидываюсь таблетками и очередной порцией жалости к себе. Должно помочь, а если нет, и ладно. Вдруг я уже умер и это мой ад? Вдруг я проведу в этих стенах многие сотни, а может тысячи лет? Буду заниматься самоанализом, кормить самого себя байками о светлом будущем и клевать свой мозг об ошибках прошлого? Звучит страшно. Даже сидя в кинотеатре и пялясь в "Астрал" я не дрожал так сильно, как сейчас. Он тогда говорил что-то про психологию фильмов ужасов, про сцены с кровью и эффект внезапности. Как же мне было плевать. Я жутко хотел спать и выблевать очередной дерьмовый фильм из своей памяти, но переспать с ним я хотел сильнее, поэтому терпел. Только сейчас понимаю, насколько мы разные.       Потратив последние силы на два шаркающих шага до дивана, я падаю на него и накрываюсь одеялом с головой. "Сколько можно себя жалеть?.. Какой лимит у идиотизма?.. Надо позвонить завтра Катьке и попросить помочь перевезти вещи... Завтра он придет и будет дышать на меня перегаром, будет смотреть на меня своими стеклянными глазками и вещать что-то про "мудака года" скрипучим голосом, а я ему скажу, что мы разные. Да, так и скажу. И начну новую жизнь. Вот прям завтра и начну."