Холод рук государевых

      Колокола захлёбывались в ликующим перезвоне, пока возле величественно возвышающейся церкви стоял Николай Александрович, задумчиво вглядываясь в белый пласт неба. В руке холодной перчатки сжимая и чуть заметно схмурив брови, он задумчиво взирал наверх.       Наконец, колокольный грохот утих и для ушей умиротворение наступило. Но оно тот час прервалось мужским басом.       — Доброго здоровья, Ваше Императорское Величество! С наступающим Рождеством Христовым!       Отпрянув от раздумий, государь повернулся на знакомый голос.       — Доброго, Григорий Ефимович! И вам не хворать. С наступающим! — ответил Николай, добродушно расплывшись в улыбке, увидев друга.       — Позвольте поинтересоваться, Ваше Высочество, — продолжил названный. — от чего на службу не идёте? Видел, как Её Императорское Величество уже зашла в церковь.       — Верно, Григорий Ефимович, — отозвался он, снова нахмурившись, — дело в том, что с дороги я себя плохо чувствую. По заснеженной дороге сильно трясло. Решил, вот, воздухом подышать.       — Оно и верно, Николай Александрович. Оно и верно...       Настало молчание.       Вдыхая пропитанный январским холодом кислород, друзья почти не смотрели друг на друга. Только бросали кроткие взгляды переодически и неловко переминались с ноги на ногу, снегом похрустывая.       — А вы от чего не идёте? — вдруг проговорил государь, взглянув на собеседника украдкой. Тот оторопел.       — Увидел вас в ограде церкви, — ответил Григорий, — заметил, что вы не спешите на службу, как раньше.       — Как раньше... — повторил государь, улыбнувшись.       Снова тишина заполнила пространство, и снова Григорий Ефимович оборвал её.       — А вы, государь, без перчаток? — заметил он обнажённые кисти государевы.       — С перчатками, — отозвался тот, — просто не надел их.       — Не холодно?       — Холодно.       Оба тихо хихикнули.       — Могу вас согреть, — выпалил вдруг мужчина, и тот час язык прикусил. Любой император не стерпит с собой такой дерзости, да и не всякий простолюдин осмелится выкинуть такое Его Величеству. А он сказал. Какая-то сила неведомая дала ему толчок в спину, освободила его уста от приличия, от сознания того, с кем он разговаривает.       Царь улыбнулся и, развернувшись к Григорию, ответил как ни в чём не бывало:       — Согрейте.       Он повернулся к государю, взялся за правую руку его и приблизил к устам подрагивающим. Холодные пальцы почувствовали, как дыхание горячее коснулась их, чуть обжигая. Но ожоги эти оказались такими приятными, что даже и не выразить словом, на сколько.       Николай невольно вспомнил, как он, зимой, после игры в саду, прибежал во дворец, где слуги, суетясь, отогревали цесаревича. Лили ему на руки горячую воду... Боже мой! Дыхание Григория Ефимовича сравнить можно было только с этими приятными струями воды, чей пар вздымался вверх исчезал в пространстве...       Государь сунул в карман шинели перчатки и подставил вторую руку. Григорий согрел и её. Но, увлёкшись, он прильнул устами к указанному пальцу Николая. Потом к следующему, пока не иcцeлoвaл все перста его и ладонь.       Мужчина приложил к алой, немного шершавой щеке, уже теплую руку государя. А ланиты Григория оказались ещё теплее, чем дыхание его.       — Простите, государь. — прошептал он, не спуская взора с лица друга, покрывшейся ребяческой краской смущения. Ему было и не ловко, и до сердца приятно.       — За что же? — тоже шёпотом проговорил Николай Александрович. — За то, что вы согрели меня?       И рассыпал розовые губы в улыбке. И она согрела, уже замершего Григорию, изнутри. Он тоже в ответ улыбнулся.       — Много себе позволяете, Григорий Ефимович, — добрым голосом усмехнулся царь.       — Можно я ещё кое-что себе позволю?       — Можно... — тихо ответил он, лишь издалека догадываясь, что хочет позволить себе Григорий.       И мужчина не торопясь притянул государя к себе сильной и такой уверенной рукой как можно ближе. И он уже наклонился и даже потянулся за поцелуем, как вдруг стоявший в его руках, опешил:       — Можно... Но не здесь, Григорий Ефимович.       Григорий сконфузился, отпрянул руками от него.       — Извините, Ваше Императорское Величество. Как скажете. — Всё также шёпотом сказал он.       В ответ на это Николай, привстав на цепочки и чуть задрав голову, подобно ребёнку, всё с той же ребяческой робостью оставил зимний поцелуй на щеке Григория. После государь перекрестился на церковь и поспешно вошёл в неё.       А Григорий Ефимович, проводив его глазами, воодушевлением полный, ожидал, чтобы это "не здесь" поскорее настало.