Пошатнувшись в музыку

У Хёнджина притягательные волосы. Длинные, светлые, пусть и жёсткие, как лошадиная грива, но всё равно словно созданные для того, чтобы забираться в них пальцами, щекотать кожу и ронять собственное сердце куда-нибудь к земному ядру. Чонин роняет. Всегда. Губы Хёнджина тоже привлекают внимание. Чонин может показаться стеснительным из-за того, что не смотрит в глаза, но на деле он просто физически не в состоянии поднять взгляд. Хотя не то чтобы Чонин был смелым и уверенным, пусть иногда и пытается. Хёнджин так красиво двигается. Даже если это одни и те же простые движения, он всё равно выделяется среди толпы пьяных людей (ну или только в глазах Чонина). Оглушительная музыка отходит куда-то на задний план, толкающиеся тела почти не беспокоят, бесит только собственный взгляд, который тяжело сфокусировать на нём, но Чонин фокусирует. Снова и снова. Он достаточно настойчивый, чтобы возвращать Хёнджина в поле зрения столько, сколько потребуется. Хёнджин весёлый. Кажется, ему сейчас совсем хорошо. Чонину, можно сказать, тоже. Не то хорошо, не то плохо. Из всего ассортимента напитков и коктейлей он выпил только несколько глотков невкусной минералки перед входом, потому что выбрасывать бутылку вместе с водой было жалко, и теперь не совсем уверен, весело ли здесь. Можно было бы выпить ради эффекта, но терпеть горький вкус перебродивших растений даже в самом слабом алкоголе совершенно не хочется. Хёнджин умопомрачительно красивый. Сияет, как хрустальная скульптура, если такие существуют. Он не так часто носит макияж, но ради фейс-контроля пошёл на всё. Чонину немного завидно, что самая роскошная субличность Хёнджина проснулась не для него, а для мужика на входе в клуб, хотя не то чтобы у него было право жаловаться. Тому, кто даже свои надежды не обозначил вслух, великим счастьем должна быть сама возможность просто видеть тонкую цепочку на изящной шее, тонущей в вырезе расстёгнутой на две пуговицы чёрной шёлковой рубашки. Хёнджин улыбается прямо ему в глаза. Это дорого стоит. Душу можно продать. В голове всё уже перемешано, мельтешащие огни и силуэты вокруг придают реальности не свойственное ей вращение, и только Хёнджин остаётся на своём месте. Или нет? Вроде и да, а вроде и как-то слишком близко, ближе, чем раньше. Достаточно, чтобы обхватить Чонина руками и вовлечь в странное подобие какого-нибудь школьного медляка, которого у них никогда и не было. Его пальцы ползут по спине навстречу друг другу, оттесняют к Хёнджину ближе, и Чонин уже, кажется, совсем не ориентируется, когда неловко укладывает подрагивающие ладони на его плечи. В голове пытаются вспыхивать мысли о том, что Хёнджин пьян, и за него стоило бы взять ответственность, и о том, что Чонин тоже как будто немножко пьяный, никакой ответственности ему не хочется, а хочется пойти на поводу у единственного в жизни шанса вот так прильнуть к чужой груди, пусть это и не будет ничего значить. Чонин не очень любит шумные людные места, потому что его мозг не выдерживает. Сменяющиеся похожие картинки превращаются в карусель, рядами несутся мимо, как поезда, и уже не совсем понятно, где лево, а где право. Чонин закрывает глаза и укладывает голову на такое, кажется, стабильное плечо. Интересно, сколько выпил Хёнджин, если ему уже весело, но на ногах он стоит крепче, чем его трезвенник-бро. Так просто и спокойно становится. В закрытых глазах не мельтешат люди, в уши, конечно, ещё долбит музыка, немного сбивая с толку, но Хёнджин, даже покачивающийся под каждый новый такт, представляет собой самую устойчивую опору, которая только существует. Так тепло и мягко в его руках. Чонин почти забывает о времени, месте и всем том, что осталось снаружи. Когда в мозгах немного легчает, он поднимает голову, но не отстраняется, не отшагивает назад. Зачем? Хорошо же. Конечно, лицо Хёнджина теперь прямо перед глазами, но с этим можно как-то жить, наверное. Он улыбается, и теперь совершенно неважно, удалось ли потратить деньги в баре — Чонин опьянён. Поэтому не отстраняется, когда Хёнджин медленно наклоняется к нему. Просто следит за тем, что случится дальше. Прогнозирование почему-то не работает. Хёнджин смотрит немного неуверенно, замирает, чуть прикусывает свою нижнюю губу, которая тут же приковывает к себе взгляд Чонина, потом скрывается за контуром носа и неожиданно касается. Похоже, что прямо сейчас происходит что-то, о чём ему придётся забыть завтра утром. По-хорошему, надо бы Хёнджина осторожно оттолкнуть, но совершенно невозможно, потому что его губы такие мягкие, горячие, его дыхание всполохами расцветает на щеке, и… То, что понимает Чонин, на секунду повергает его в ужас. Хёнджин — абсолютно трезвый. В его выдохах нет ни капли того странного запаха, который сопровождает даже бокал сидра. Он просто тоже трезвый. Отвертеться не получится. Чонин забывает остановиться, как, вообще-то, было бы положено шокированному человеку, а потом уже становится слишком поздно. Он забирается пальцами в жёсткие волосы, целует, как в последний раз, прямо сейчас сжигает все мосты. Чувственно, чувствительно, едва не теряя равновесие. Но оно и не очень-то нужно, ведь ноги, кажется, сейчас оторвутся от земли. Остаться ещё на чуть-чуть в иллюзии отсутствующего завтра, оказывается, так приятно.