Dicke Titten

— Какой все-таки замечательный клип мы снимаем, правда, Пауль? — Флаке проводил взглядом одну из девушек массовки. Она и без того была красивой, а уж в традиционном наряде с глубоким декольте и милыми носочками и вовсе стала какой-то совершенно… Флаке даже не мог подобрать слов. Лишь чувствовал, что как будто вернулся на долгие годы назад: ему снова двадцать с небольшим, и можно творить все что угодно. Конечно, они и сейчас не ограничивали себя в безумных идеях, но статус все равно накладывал отпечаток, останавливал от совсем уж безобразных выходок. Но только не в этот раз. В этот раз горы и плотный летний воздух ветром навевал в голову глупости и заставлял практически беззастенчиво провожать взглядом юбки, шеи, ноги и груди актрис, то и дело проходивших мимо. — Пауль? Ты меня вообще слушаешь? Не получив ответа, Флаке обернулся к другу, развалившемуся рядом в повозке с сеном. Задумчиво пожевывая колосок, Пауль надвинул шляпу на глаза и, казалось, спал, но провести Флаке было не так просто. Наклонившись, он заглянул Паулю в лицо, понимая затем, что взгляд друга устремлен куда-то вдаль, а в зрачках плещется странная мечтательная задумчивость. — М? Будто только сейчас заметив его, рассеянно отозвался тот, вопросительно вскидывая бровь. — Ножки, говорю, красивые, да? — проследив чужой взгляд, Флаке насмешливо фыркнул. Без всяких зазрений совести Пауль пялился на Шнайдера: тот как раз, старательно хмуря брови, выслушивал какие-то напутствия от Йорна и мелкими жестами повторял движения танца. Светлая рубаха, ледерхозе, традиционные белые чулки и скупые жесты вкупе со сосредоточенным выражением лица — к своей роли Шнайдер готовился подойти со всей ответственностью. — А, да, красивые. Пауль перекатил колосок во рту, отвечая невпопад, и его лицо приняло хитрое выражение, граничащее с каким-то почти похабным весельем. Глаз от Шнайдера при этом он так и не отвел, и Флаке почувствовал укол усталости: столько лет уже прошло, а поменялось ровным счетом ничего. — И эти открытые ключицы и глубокие вырезы, правда? — Ммм, потрясающе. — И бедра. Кругом сплошное роскошество! — теперь Флаке уже веселился. Пауль явно едва мог уловить смысл чужих слов, но старательно поддакивал, внимательно, будто охотник, наблюдая за тем, как Шнайдер в духоте смахивает с шеи и затылка капельки пота и долго выдыхает через приоткрытый рот. — О да, бедра вообще огонь… — Я про Шнайдера сейчас, а ты про кого? — И я про Шнайдера… Тьфу ты, блять! В каком смысле ты «про Шнайдера»?! В ответ Флаке вновь только лишь фыркнул, а Пауль, поняв, как глупо попался, стал напоминать недовольного кота, которого вредный человек разбудил непонятно зачем, схватив на руки. — Старый ты кобель, — Флаке с улыбкой покачал головой. Видимо, жара плохо действовала не только на него одного, пробуждая внутри горячность и густую, как патока, игривую похоть. — От «старого» слышу, — хмыкнул Пауль, никогда не оставляющий за кем-то последнее слово. — А что ты там про сеновал говорил? — Ничего. — Да? Жаль… Отвернувшись, он вновь устремил взгляд на Шнайдера, мечтательно улыбаясь чему-то себе под нос. Наверно, мыслям о сеновале, и Флаке, подумав, оставил друга наедине с приятными фантазиями и Шнайдером, даже не подозревавшим о своем пагубном на Пауля влиянии.

***///***

— Шнайдер… Спишь? Лениво он приоткрыл глаз, реагируя на оклик. Неподалеку маячил хмурый Рихард, и Шнайдер сонно вздохнул, завозившись в теплом сене. Невыносимая духота плавила мозги, и Йорн, устав слушать нытье, согласился делать перерывы на охладиться и отдохнуть. Телега манила видами пушистой кучи, и Шнайдер, привалившись к душистому стогу, сам не заметил, как придремал. — Уже нет. Он поерзал, двигаясь и освобождая Рихарду место, наблюдая за тем, как тот, кривясь и постанывая, медленно приближается, затем и падая рядом. — Совсем беда? В ответ Рихард лишь молча кивнул, осторожно прогибаясь и потирая поясницу ладонями. — Уже не знаю, как мне встать, сесть или лечь, чтобы эта херня под названием позвоночник не ныла. Шнайдер только понимающе и жалостливо сложил брови. Они даже думали над тем, чтобы перенести съемки: прижало Рихарда неожиданно и сильно, но тот только мужественно отмахнулся, выкуривая сигарету за сигаретой, и поездка все же состоялась в изначально назначенные сроки. — Не боишься сгореть? Не самое удачное место, чтобы преспокойно дрыхнуть, — Рихард кивнул на солнце, торчащее прямо у них над головами. Круглое, желтое, яркое — здесь оно, казалось, было в разы ближе, чем в Берлине. То ли из-за того, что горы, то ли просто самовнушение и плотный раскаленный воздух. В ответ Шнайдер только промычал что-то невнятное, легкомысленно взмахнув рукой. — Я всегда сразу загораю, минуя стадию вареного рака. Видимо, нет во мне голубой крови, как у тебя. Он рассмеялся, наткнувшись на гневный взгляд Рихарда. Тот и правда слишком часто светил красной рожей, стоило только лишь ненадолго задержаться на солнце без должной защиты. Шнайдер же мог похвастаться золотистым загаром после нескольких часов солнечных ванн и всегда ловил лучи ненависти от их лид-гитариста по этому поводу. — Тебя спасает только моя адски ноющая спина, знай. — А как насчет Пауля? — с улыбкой поинтересовался Шнайдер и, чтобы загладить свою вину перед Рихардом в прямом смысле этого слова, потянулся ладонью к чужой пояснице, вминая пальцы в натруженные мышцы и мягкую кожу. Рихард в ответ негромко довольно промычал. — Он не успел бы тебя спасти, ручаюсь. Ох, Шнайдер, у тебя волшебные руки. Вот тут, левее, ага, еще! Прикрыв глаза от болезненного удовольствия, Рихард командовал, куда Шнайдеру деть руку, а тот послушно следовал всем указаниям. Как ни крути, а им нужен дееспособный гитарист. — «Шнайдер, у тебя волшебные руки»? Так-так, по-моему, я патентовал похожую фразу за своим именем. Неслышной и невидимой тенью откуда-то вынырнул Пауль, рассматривая их подозрительно прищуренными глазами. — Не жадничай! — не выдержав, Рихард со стоном упал навзничь, прогибаясь и полуоблегченно-полуболезненно вздыхая. — Прости, я немного отлежу тебе руку. Такой удобный угол… — виноватые серые глаза ткнулись Шнайдеру в лицо, но тот только отмахнулся. — А ты что скажешь, радость моя? Хочу услышать твою версию. Подошедший ближе Пауль ощутимо вплел пальцы Шнайдеру в волосы, потряс легко, игриво почти, вынуждая открыть глаза и посмотреть на себя. — Что моих волшебных рук хватит на всех? — Неправильная версия. — Тогда то, что ты просто безумный и при этом бессердечный ревнивец и что я ни в чем не виноват. — Уже больше похоже на правду. Я знаю, что все нагло пытаются тебя соблазнить. Голос Пауля сочился весельем, и Шнайдер фыркнул синхронно с Рихардом, вновь проваливаясь в теплое марево и чувствуя, как к вытянутой руке то прижимается, то вновь отдаляется тяжелое тело, а пальцы Пауля мягко перебирают волосы на макушке.

***///***

— Что ты какой-то прям чересчур задумчивый. Все в порядке? — Угу, — задумчиво промычал в ответ Оливер. Уже около десяти минут он наблюдал, как Шнайдер и Пауль репетируют шуплаттлер: их общие движения, синхронность, умение уклониться от удара ладони так, чтобы этого не заметила камера… Получалось не всегда. В таких случаях Шнайдер возмущался, а Пауль громко смеялся, хватаясь за живот. Всегда это заканчивалось одинаково: длинная рука оборачивалась вокруг его шеи, перекрывая свободный ток воздуха, и в конце концов Пауль вынужден был просить пощады и обещать быть более сдержанным. После все повторялось. — А, понятно. Переездной цирк. Самец и… самец в брачном танце решают, кто же из них красочнее. Тилль, севший рядом на бревно, нарочито понизил голос, погладил искусственную окладистую бороду, изображая мудрого седого старца, и Оливер хмыкнул. И правда, эти репетиции совершенно не несли в себе никакого смысла, просто Пауль чего-то хотел от Шнайдера и, по обыкновению, не желал сказать это прямо, обычными и нормальными словами. — Ставлю двадцать евро, что они потащатся куда-нибудь за угол в самое ближайшее время. — М… — вновь промычав, Оливер удвоил предложенную сумму, отдельно указав, что инициатором уединения будет Шнайдер. С поганым смешком Тилль согласился «взять Пауля», отдельно добавив, что так зачастую и бывает и что Оливер заведомо выбрал проигрышный вариант. Никто не думал, что их кто-то заметит. Не то чтобы они прятались, просто двое неподалеку были так увлечены друг другом, что едва замечали землю под своими ногами. Еще чуть-чуть — и воспарят в невыносимо синие небеса. Какое-то время они вели наблюдение, каждый молча покуривая, а затем Тилль недовольно застонал, следя, как его деньги уплывают в чужой карман. — Глазам своим не верю. Неужели Пауль так меня подвел? Я с него потом двадцатку эту и стребую. — Хм. Оливер столько лет молчаливо наблюдал за этими двумя, что по праву мог назвать себя экспертом. Похлеще Тилля — это уж точно. Следить, как напряженность сменяется на робкую заинтересованность и недоверие из разряда: «С ним что, и правда может быть комфортно? Невероятно», а затем и на откровенное удовольствие от общения, было невероятно увлекательным занятием. Потом, когда два объекта наблюдения уже плотно дружили, стало чуть менее интересно, но Оливер придумал себе новое развлечение: определять, когда Пауль доходил до той самой точки, когда его восхищение Шнайдером начинало переливаться через край и делало его совершенно беспомощным, неспособным сопротивляться чужому обаянию. В один прекрасный момент это вылилось в нечто, что Оливер долго не мог озаглавить даже в своей голове, что уж говорить про два объекта наблюдения… Те еще около недели ходили как будто пришибленные пыльным мешком, и Оливер уже всерьез был готов вмешаться, благо все разрешилось и без этого. Так что в вопросах инициативы руку он набил не вчера и даже не месяц назад — у Тилля не было шансов. — О том, что они там собираются делать, я спорить не хочу, — негромко бросил тот, и Оливер в очередной раз насмешливо хмыкнул. Много времени Шнайдеру с Паулем не понадобилось: вскоре они снова были на позиции и Шнайдер сыто улыбался, а Пауль встревоженно и взбудоражено носился вокруг него, никак не успокаиваясь. — Ты разве не должен репетировать вместе с ними? — наконец созрел Тилль, заставляя Оливера вздрогнуть так, будто он был вором, пойманным с поличным. — М-м-м… Можно ли было быстро придумать логичное оправдание, чтобы скрыть свое банальное желание развести несведущего на несчастную двадцатку?