Космический аттракцион

Пачкасигарет – 101

Как же весело. Весело смотреть на то, как он улыбается, смеяться вместе с ним, бежать туда, куда глядят глаза. Чёлка лезет в глаза, мешает разглядеть его лицо, обрамлённое светлыми кудряшками. Ваня её сдувает и ловит на себе изучающий взгляд, который рисует его в пейнте, не отрывая руки от мышки. Глаза Серёжи — стрелковая дивизия — Ваня падает навзничь. Волшебная дымка будто окольцовывает его, хотя они вроде бы не в видеоигре и за ними не гонятся эльфы-людоеды. Мэджи-и-ик. Ваня смеётся, когда Серёжа спотыкается (он считает это нелепым), и замедляет бег, чтобы подождать неуклюжего друга. Чувство сладкой ваты на языке так и не покидает его. Сердце стучит где-то в висках не из-за того, что дыхания не хватает, а потому, что Серёжа слишком милый. Милый с кудряшками, с ресницами пушистыми-пушистыми и губами мягкими, как заварной крем. Ваня любит сладкое, и эти конфеты его любимые — верхняя, всегда тёплая и нижняя, которая тает, будто мороженое. Мысли про чужие губы всплывают слишком чётко и Ваня краснеет, кусая внутреннюю сторону щеки. Не здесь. Не перед камерой. Не перед людьми. Серёжа что-то кричит, но Ваня уже не слышит. Избавиться от наводящих мыслей слишком сложно, особенно, когда Серёжа догоняет и слегка тянет за кончик кофты, как бы говоря подождать. Его ненавязчивое прикосновение ощущается взрывчаткой под кожей, будто ему ввели нитроглицерин внутривенно. Ощущение Серёжи рядом — астероидный дождь, извержение вулкана, сдвиг тектонических плит. Ваня чувствует его концом света, и если он приблизится ближе, задержит свои пальцы на его коже чуточку дольше, то планета рассыпется на миллиарды частиц. Серёжа — катастрофа. Себя не жаль, но вот остальные почти восемь миллиардов людей может быть. Ваня прячет руки, чтобы не взяться за чужие. Нельзя. Не поймут. В голове играет рок-н-ролл, когда они резко заворачивают за угол, пытаясь убежать от кучки фанатов. Бас и ударные бьют по ушам концертом Элвиса Пресли. Пока Серёжа громко дышит сзади и умоляюще стонет остановиться, Ваня бежит вперёд, придерживая одной рукой рюкзак. В глазах — фейерверки рассыпаются золотыми и серебряными искорками, которые хочется поймать и спрятать в банку. Как светлячков. Только в крышке банки дырок нужно проделать, чтобы не задохнулись. — Меньше дымить нужно, Серёг. И смеётся, кидая назад беглый взгляд. Серёжу тоже хочется в банку, к себе домой, словно пойманного мотылька. Ваня бы от такого точно не отказался. И не сказал бы нет его горячим рукам. Уж точно не сегодня, когда в Серёже звёзды с радугами вместо взглядов, а пальцы раскалены, как марсианский песок под солнцем. Сгорит заживо, ведь с ним скафандр кажется удушающе-губительным, а кислород бесполезным аксессуаром. Ване в космосе гореть не впервой, его покрытая ожогами кожа давно привыкла к этим ежедневным процедурам. Серёжа палит, как кончик подожжённой спички, как конфорка в ночной темноте кухни, как электрические разряды, когда пытаешься умереть. Ваня готов задушиться медным проводом в его объятиях прямо сейчас. Только пусть догонит и кинет ему на шею неисправленный удлинитель. — У меня слабое сердце. Ваня знает, потому что оно такое же простудившееся, как и его собственное. У них у обоих лихорадка, чума и холера. Жить им осталось не долго, ведь они отравляют друг друга с каждым днём всё сильнее. Как радиация. Серёжа — радиоизотоп, уран в его венах вместе с лейкоцитами и свинцом. Металла в его крови больше, чем в подъёмном кране, поднимающем бетонные плиты для новой многоэтажки. А Ваня ультрафиолет. От него ожоги лопаются кислотными пузырями на кончиках пальцев и на шее — куда он любит шептать о любви и сказках. Двойное самоубийство покруче, чем у Осаму Дазая. — Твоё слабое сердце не отговорка. Серёжа смотрит укоризненно, хмурится, пока Ваня летит вперёд, туда, где виднеются динозавры и горы. Между ними расстояние не измерить линейкой или мерной лентой, потому что эта пропасть между ними тянется по ветру за ними по пятам. Перегнать бесконечность невозможно. Но Серёжа пытается, чтобы коснуться хотя бы чужих волос и получить солнечный удар по ладоням. Ваня не даётся, и сердце у Серёжи пока остаётся живым, но разум кричит о желании разбиться об асфальт. — А твоё сумасшествие заразно? Ваня не оборачивается. — Как чума. Серёжа ухмыляется, перед тем, как видит, что Ваня летит вниз. Как камень в воду или бездушное тело с крыши девятиэтажного дома. Он спотыкается и скользит по полу, ударяясь не то ли лицом, не то ли головой об столб. Добегался. Серёжа наконец его нагоняет. — Вань, ты чего? Вообще объебался? У него кровь хлещет из носа, пока побитый телефон валяется в паре метров от него. Кровь между его пальцев, как малина на чизкейке, как красный мундир, остывающий на поле боя. Сердце неприятно сжимается, и Серёжа падает на колени, плевав и на штаны, и на свои чистые руки. Боль у обоих до самой макушки, похлеще любого линчевания в шестнадцатом веке. — Блять, нихуя, я кажется нос сломал. Ваня пытается смеяться, держась за нос и собирая в ладони свою заражённую любовью кровь. Серёжа тоже руки подставляет, но уже к лицу, к горящим щекам, обмазанным розовыми разводами по веснушкам. Он поднимает его лицо и рассматривает, поджимая собственные губы. Сердце воет и царапает глотку, но Ванин смех сдерживает зверя в клетке и Серёжа успокаивается, подтягивая свои рукава на запястья. — Вот дебил, — Серёжа вытирает кровь с чужого лица, и Ваня ойкает, потому что губа тоже разбита с внутренней стороны. — Ты меня отвлёк! — Закрой рот и вставай. Серёжа помогает ему подняться, пока тот отговаривается, что всё хорошо. Нет. Нихуя не хорошо. Кровь на языке это не клубничный коктейль. — Куда ты меня тащишь? Я могу идти сам. — Туда, где нас не увидят. Там где темно и тихо. Ни стрима, ни людей, ни масок. Они покупают воды по дороге и останавливаются рядом с каким-то служебным входом между горками и какими-то магазинчиками. Тут даже шёпот кажется громким для них обоих, после тех людных дорог. Ваня думает, что наконец-то становится спокойно, и Серёжа смотрит на него так, как смотрит, когда они одни: «люблю тебя космически-бесконечно». Ваня в ответ глядит точно также: «до Солнца, до Меркурия». — Как можно было так ёбнуться? — Серёжа обеспокоенно смачивает рукава худи и подносит их к чужому лицу. — Мы даже не пили. — С тобой я всегда пьяный, — Ваня усмехается и перехватывает запястье друга, не позволяя себя коснуться. — Нехуй быть таким красивым, Серёж. Сергей смотрит уже с улыбкой в ресницах и делает шаг ближе, от чего Ваня окончательно прижимается лопатками к стене. Он руку не вырывает, только тянется костяшками пальцев к розовой от крови щеке. Ведёт по мягкой коже, большим пальцем надавливая на веснушки и запоминая каждую шероховатость. Ваня подставляется в ответ, слегка наклоняя голову, и не отрывает глаз от чужого кофейного моря. В лёгких букеты из ромашек и васильков сплетаются венками между рёбрами. Пыльца забивается под ногтями и в ноздрях, от чего хочется чихать и царапать чужую кожу. Ваня хочет впиться всем телом, как клещ, в Серёжу и любить его таким до следующего перерождения. С кудряшками, с оленьими ресницами, зефирными губами. А Серёжа будет любить также до невозможного. — Так сильно любишь меня? Ваня не задерживается ни на секунду. — Пиздец как. И тянется, чтобы поцеловать. Поцелуем по чужим губам, смазанным, неровным, от чего кровь остаётся в промежутках между зубами. Серёжа обнимает так крепко, будто на виселице петля, и Ваня впивается пальцами в чужие волосы. Нос болит, губа разбита, кровь вместо слюны. Они целуются так, что атомные взрывы случаются в Антарктиде и тонут корабли в Тихом океане. Колючие розы в их сердцах тянутся веточками друг к другу — и распускаются красные бутоны, которые называются «любовь». Губы ноют, но они целуются, в полумраке пытаясь разглядеть лица и сияющие галактиками глаза. Ванины пальцы в этих волосах — потерявшиеся тюльпаны в пшеничных полях. Он держится за них, будто боится потерять вновь. Серёжа целует осторожно, слизывая кровь и вкус чужих губ, пока Ваня кусается и плюёт на боль. Он слишком долго ждал возможности прикоснуться телом к телу и слиться в одно соединение соляной кислоты. Страх быть увиденными уходит на дальний план, пока они обнимают друг друга, будто в последний раз. Серёжа отрывается первый, пока Ваня тянется ещё, но получает только короткий, смущённый смешок. — Вкус отвратный. — А мне похуй. И Ваня целует вновь. Серёжа не может ему отказать, невзначай поднимает край чужой кофты и пальцами касается напряжённого живота. Ваня — горячий металл. Серёжа — воплощение теплового генератора. Разряды между ними учащаются с их сердцебиением, а дыхание сбивается как и темпы часовой стрелки. Целоваться так умеют только они: чтобы время останавливалось, мир замирал, Москва засыпала. Спокойной ночи. Им пора взлетать на орбиту. — Вань, подожди, — Серёжа нехотя отрывается, руками впиваясь в чужие рёбра, чтобы остановить разгорячённое тело. — Вытри хоть побоище на лице. Ваня хочет целоваться до зуда под лопатками. Ему похуй на всё в этот момент, кроме Серёжи и его губ. — Да ты заебал, — у Вани дыхание тяжёлое, как и разнеженное тело. — Поехали к тебе. Серёжа криво усмехается, он понимает намёк. Такой Ваня бывает, только когда ему слишком хорошо. Сегодня полнолуние. Ваня полон любви. — Нос лечить? — Целоваться и трахаться, Серёг.

° ° °

Клеопатри – пошлая молли.

Они приезжают слишком быстро для этого города. И их не останавливает закрытая дверь и камеры в подъезде. Ваня целуется быстро и рьяно, что дыхание выбивает вместе с землёй под ногами. Пока Серёжа усиленно пытается вспомнить пароль от двери, Ваня целует, шепчет, какой он еблан и как же сильно он его любит. Ваня — сгусток эндорфинов, подсолнухи, перветин в глотку. Серёжа от него не может избавиться, сколько не старался выкинуть его из головы — является вновь цветной киноплёнкой в зрачках. Его жгучие поцелуи, как пчелиное жало, и Серёжа падает будто в самый улей. Поцелуи — медово-болючие, и он всё-таки справляется с проклятой дверью. Код — день рождения Вани, дату которого знает только он. Они залетают в квартиру, как астероиды в земную атмосферу. — Коснись меня. И Серёжа касается. Раздевает быстро, торопливо прямо у порога, обнимая худую спину и рисуя на ней орнамент из отпечатков пальцев. Ваня стонет о любви и звёздах, тянется своими дрожащими руками к чужой одежде, неуклюже пытаясь помочь. Сергей смеётся. Ваня краснеет. Какие они влюблённые придурки. — Не спеши, родной. — Ой блять, завались. Они еле добираются до комнаты, оставляя после себя дорожку из одежды. Подушки в комнате Серёжи мягче, чем в прошлой квартире, и Ваня представляет, будто он падает в облака. Серёжа над ним — ангел, только без нимба и крыльев. Ваня хватает его за плечи и целует до боли, пока в лёгких не начинает жечь, а в ресницах смеркаться. Серёжа сходит с ума по мере потери рассудка Вани. Пока они ехали в такси, выпили пол бутылки гаража, и забыли её в такси, потому что были слишком взбудоражены и отвлечены. Они не пьяные, просто Ванины щёки как клюква в сахаре, как персиковые румяна. Серёжа носом касается нежной кожи, пока красивое тело изгибается и тянется навстречу в бешеных чувствах. Глаза Вани — Мицар и Алькор на ночном небе. Серёжа готов ослепнуть, глядя на них до самого рассвета. Сережа держит его за бёдра, пальцами рисуя созвездия родинок, и отвечает на поцелуй. Ваня непокорный. Ваня не умеет лежать спокойно, и специально царапает чужую спину, постанывая в поцелуй. Как же он хочет его. Это заводит так сильно, что яйца поджимаются. Хочется его всего, нежно и грубо, быстро и мучительно медленно. Ваня любит всё. Серёжа любит всё в нем. Ваня запрыгивает сверху, прижимая Сергея к мокрым простыням. Вид — лучше, чем в Эрмитаже, лучше, чем смотреть на небо через телескоп. Серёжа взглядом проходится по сильным ногам, по выступающим рёбрам, ключицам, по разбитым губам. Кровь всё ещё кое-где засыхает, а поцелуи — железно-урановые. Смертельные до ампутации и отключки мозговых полушарий. Ваня сверху смотрится, как самое надлежащее, и Серёжа хныкает, когда Ваня целует вновь. Член ноет до усрачки, войти в желанное тело хочется до разрыва сосудов, до остановки дыхания. Но Ваня главный. Ваня капитан корабля. — Боже, блять, как же я хочу тебя. Ваня дразнится на его жалкие постанывания. Он ёрзает, касается чужого возбуждённого члена и оставляет поцелуи по груди и ключицам. Языком пишет узоры и рисует мультики, пока пальцы Серёжи жёстко впиваются в чужие бёдра. — Мой мальчик, — Ваня усмехается, проходясь языком по чужим губам, и перехватывает Серёжин член. — Трахни меня. Он садится медленно, запрокидывая голову назад и вытягивая бархатный стон. У Серёжи мир меркнет перед глазами, луна разлетается по всей вселенной, пока приятные чувства окольцовывают его со всех сторон. Ванин голос — не описать словами. Он возбуждает так, что шлюзы пробивает, мины под ногами разлетаются. — Как хорошо. Ваня двигается медленно, прикрыв глаза подрагивающими ресницами. Приподнимается вверх и опускается вниз, заставляя изнывать в своих собственных желаниях Серёжу. Он потерпит. Пусть наиграется сполна, а потом всё равно устанет и скажет: «Еби меня как хочешь». Пока Ваня закатывает глаза, упираясь ладонями сзади, Серёжа хватает одну из рук и подносит к лицу, приподнимаясь. Он целует куда-то во временную татуировку, в электрический разряд, который дробит его внутренности. Обжигается, пока Ваня мычит, чтобы не слюнявил, иначе сотрётся. Серёжа слушается, но руку не отпускает, двигаясь навстречу плавным движениям своего мальчика. Внутри — ядерная агония, которая разъедает их обоих. Закатные лучи солнца обнимают тело Вани, захватывают в свои облака и тучи, пока Серёжа любуется им таким: красивым, открытым, смущённым. — Серёж, б-быстрей. Как на американских горках. Вверх-вниз и красный свет. Серёжа ускоряет движения, и шипит от того, как хорошо сжимается разработанная дырка вокруг его члена. Смазка пахнет клубникой — мерзко, но он же выбирал, как иначе. А потом они меняются, и Ваня уже стонет под ним, закидывая свои ноги куда-то мимо плеч Серёжи. Он кусается, хнычет и просит о большем. Серёжа даёт ему всё без остатка, всё, что просит любимый мальчик. Первый. Второй раз. На третий они открывают по банке пива и в лунном свете выходят на балкончик. Город шумит. Они молчат, наслаждаясь видом и друг другом, заглядываясь на небо, где звёзд со всем невидно из-за фонарного дыма. — Сегодня было круто, — Ваня делает глоток и морщится. Пиво невкусное, если это не гараж. — Ты счастлив? Ваня улыбается искренне и почти без заминки отдаёт своё пиво другу. — Это свидание было куда лучше, чем остальные. — Тебе не понравились свечи и вино, или может быть романтик вечер в моей квартире, или мои блинчики? Ваня смеётся. — Тогда нос разбивал мне ты, а сегодня я уже сам. Видно, это судьба. Никакой судьбы. Просто они слишком влюблены до самой луны.

The End.