Звёздная эремофобия

      Трудна текущая неделя, тяжки рутинные заботы по типу банальностей, что выражаются в заполнении наскучливых отчётов, либо же, недовольных окликов абсолютно любого встречного на улице, касаемо внешнего вида и чересчур неприятной для глаз жестикуляции руками.       Назойливые смешки, неловкие и уже далеко не забавные шутки, но всегда несомненно «собственного производства»! Это уже отнюдь не развлекает «вечное солнце», тараторить без умолку страдальчески горько, а напоследок всех этих бессмысленных болтаний остаётся привкус остроты, будто от корейского доширака, — ну, Гоголю непринципиально, что называется он иначе, — что вызывает тошнотворные порывы и раздражения на кончике языка.       Сказать честно, Николай до безумия уставал: ежедневная поддержка образа достаточно шустро и колоссально поглощала абсолютно все останки процентов социальной батареи, не позволяя зарядиться вновь до конца в будние дни недели. Люди всегда останутся для юноши наиболее наивными созданиями, что всегда подметят в тебе лишь оболочку, и несомненно, это всегда шло на руку, не допуская раскрытия некой «фальши» в звонком хохоте.       Гоголь, не отставая от погони за собственными устами в очередной раз проходит рядом с Достоевским плечом к плечу «наоборот», тобишь, сам же блондин шагает задом наперёд. Перед выходом на дождливую прогулку-пробежку до универа надел шут что под руку попало: серенькая, давненько потрепанная жизнью и растянутая к чертям толстовка, будучи итак купленная на два размера больше его самого; рваные джинсы смоляного цвета, как непроглядная тьма в зрачках Достоевского; дешёвые, купленные на рынке чёрные кеды с испачканными в край белыми фрагментами, по типу шнурков или светлых платформ. Пепельная коса, что не расплеталась всю текущую неделю и растрепалась до последнего волоска, но зато можно было назвать данную прическу «свободой». Дешёвая заколка чёрного цвета, какого-то хера покойно расположившаяся в одной из многих взъерошенных прядей; старый, ещё со школы сохранившийся рюкзак белого, но чересчур испачканного оттенка с прикреплёнными на него безграничного количества значками с различными персонажами самых разных жанров игр, того же самого аниме, манг и считанные никому не сдавшиеся предметы с надписями о выигрыше школьных муниципальных конкурсов. Гоголь охотно смеётся, плетясь наравне с брюнетом и пуская очередную шутку про собственных родителей, а брюнет всё слушает и кивает. Ему абсолютно непринципиально о чем в очередной раз пошутит блондин: будь то анекдот про то, насколько Гоголя сжирают изнутри очередные проблемы, и без того превращённые в шутку или штирлиц.       Подметить стоит: Николай — просто находка для Фёдора в плане «вечной доебки, что тебя из-под земли достанет», но что странно, доёба последнюю тройку времён года брюнет на своей плоти не ощущает, оправдывая это Божьей помощью. Хотя, итак понятно, что Гоголю просто удалось раздобыть новую жертву для удовлетворения потребности в болтовне без умолку.       «Заходят как-то два гея в автобус» — эти анекдоты с неприличным и надоедливым содержанием не давали покоя, вызывали тошноту. Да, естественно собеседники Николая смеялись, хоть и не всегда, и блондин заполучал желаемое: настоящие, по-человечески выраженные эмоции. Как они нелепо улыбаются, зажмуривая глазницы и тихо хихикая над удачной шуткой. Подобные контексты, что действительно людям дарили искреннюю забаву Гоголь в подсознании подмечал как «истину».       Но не было на свете более искреннего создания, нежели симпатичный юноша с крыши, что познакомился с ним первейшим после определенного инцидента, что отразился на самом Гоголе опустошением и, к сожалению, по мнению блондина, ненастоящей потери пульса.       Сигма. Он тоже был иным в отличие от других более низших слоев общества, но его образ заключался в образцовом поведении и скромностях. Во многом ровесник Гоголя с ним самим спорил, позволяя дурачиться и помогать блондину выпустить сгустки негатива в более правдивом смехе, нежели будний хохот чисто из заглушения страха. И в этом Сигма и Николай тоже были похожи.       Эремофобия — страх одиночества и исключения из общества, что являлся общим для них двоих. Гоголь заглушал излишние негативные эмоции от данной фобии за счёт навязчивости к однокурсникам, идиотскими болтовнями с молодыми преподавателями и громко высказанными протестами с историком, либо же звонко произнесёнными шутками на весь кабинет. Сигма же ума не мог приложить, как заглушать подобную тревогу, оттого и начал выходить на крышу, в качестве «компании звёзд». Считали двуколора и до того до безумия странным, даже чокнутым и неформальным, но оставаться более отдаленным от общества ему много что позволяло, или вынуждало.       Гоголю все ещё уму непостижимо, как можно разговаривать с какими-то там сияниями в небе, ибо в его понятии и знаниях астрономии, звёзды — массивные самосветящиеся небесные тела, состоящие из газа или плазмы, в которых происходят, термоядерные реакции, а удовлетворение в потребности социальности — безумолчная болтовня.       Николай же давненько распрощался с ненавидящим его Фёдором, будучи уже переступающим ступени в подъезде старой хрущёвки, нарочно чередуя преодоления одной ступени и через одну. Рюкзак, подвешенный на одно плечо, лямка которого инициативно съезжает к локтю, благодаря поскакиваниям Гоголя, трясётся и норовит спасть вовсе. Заветный пятый этаж, площадка полностью заброшенной части здания, ведь на данной высоте располагалось общежитие, расположенное в хрущевке на все 4 подъезда. Тобишь, одна дверь на ярус, а за дверью расположено помещение, протяженное на весь дом. Но, сказать честно, свободно там не побегать, Николай уже проверял, проходы между одним подъездом к следующему закрыты матрасами, а зачем — хер знает.       Блондин запрыгивает на наполовину развалившуюся железную лесенку, руками опираясь всем телом о грядущие кирпичные постройки крыши. Пепельная макушка выглядывает с проёма второго подъезда, на что шустро слышны шорохи и виднеется протянутая рука.       — Приполз всё-таки! Правда я молодец? — с помощью чужих рук Гоголь ногами наступает на поверхность крыши и бессовестно падает на Сигму, естественно, держа опору и не наваливаясь всем телом сразу. А то, сломается ещё, небось. Сигма же одет в привычный белый свитер, пушистый и весь в катышках, к слову, пахнет лавандой; две гловелетты на кистях разных цветов, на правой чёрный, на левой белый; старые потрепанные штаны и естественные белые носочки с надписью «Я пиздатый». Гоголь сам сшил их, кстати! Какой молодец. В качестве обуви юноша предпочёл чёрные кроссовки, а причёска ничего из себя не представляет. Волосы просто распущены.       — Молодец-молодец. Я уж думал, ты не придёшь, — парень шустро пододвигает Николая от выхода с крыши, а то, предположительно он может навернуться как две встречи назад, спиной туда. Не сломал, что удивительно. Сигма шустро сплетает оледеневшие Гоголевские пальцы со своими, крепко обхватывая каждую фалангу и грея собственными нагретыми о свитер запястьями. — Ты снова свои волосы как мусор содержишь?       — Ну, а зачем же они ещё? Это просто подметать листья, такая компактная метёлка, с собой носишь! — Гоголь смеётся, но Сигма его веселья в очередной раз не разделяет и шустро подтягивает за шевелюру, неимоверно «тонким» намеком подводя к действию «повернись спиной». — А вдруг ты хочешь их продать?! Это моя гордость!       На это двуколор страдальчески вздыхает и отворачивается, в то время как Николай ёрзает и бесцеремонно опирается спиной на чужие согнутые колени, ответно намекая на то, что предыдущие прелюдии «намёков» он понял. Растрепанная коса оказывается в ловких пальцах Сигмы, после чего причёска душераздирающе исчезает. Собственно говоря, заплетает шута исключительно юноша, а то, как уж тот их моет никому не известно, но они всегда чистые. Такая себе задачка для ОГЭ, по типу: Кто такой Сигма? Кто такой Гоголь? Только вопрос то: «Почему у Гоголя волосы ещё не подсолнечное масло с пылью?». Пепельные пряди грациозно просачиваются сквозь костяшки пальцев, шевелюра до идеальности и удовлетворения перфекционистических порывов Сигмы расчёсана. Волосы делятся на три пряди, Николай глубоко вздыхает, прикрывая веки. В случае, если его заплетает двуколор, без вариантов блондина клонит в сон, поскольку делает тот это до чертиков бережно и гладко, от чего и клонит, благодаря отсутствию привычной суеты, что сам же юноша вокруг себя организовывает. Коса сплетается, Сигма мычанием напевает мелодию какой-то японской композиции. Слова отнюдь Гоголю не знать, перевод уж тем более.       — Что по парам сегодня? У тебя всё хорошо? — прерывает умиротворенную атмосферу Николай, будучи не в состоянии молчать настолько долго: для кого-то это считанные минуты, а для блондина это самые, что не на есть, мучения и ярко-выраженная сонливость. Сигма вопросительно щурит взгляд, изначально это было разглядывание косы на наличие петухов из-за близорукости, а потом и вовсе раздумье насчёт ответа на заданный вопрос.       — Пары обычные… Всё хорошо?… А ты как? — юноша и сам то по ходу дела засыпает, а Гоголь прерывает тишину нарочно. Но возмущаться и смысла нет, во-первых настроение на споры не то, а во-вторых Николай перевозмущается со стопроцентной вероятностью.       — А я опять до Фёдора доёбывался по дороге! Он послал меня нахуй на сей раз всего 34 раза! — Сигма туго затягивает прическу в качестве финального скрещивания прядей в косе и пальцами щупает поверхность крыши в попытке найти резинку. — А она у меня! Иллюзия! — двуколор заполучает желанное крепление неугомонным прядкам Николая, собственно, как и их обладатель, после скромными движениями обвязывая украшение на кисточке пепельно-чистого оттенка.       — В прошлый раз 47, если не ошибаюсь, — Сигма прикасается полусогнутом кулаке с более растопыренными пальцами к подбородку, издавая некое внушительное «кхм-кхм» о своеобразном толчке в Гоголевское подсознание, что с сучениями Достоевского пора завязывать. Блондин рассмеялся, но кивнул на столь вопросительный анализ точного числа посыланий брюнета за прошлую пятницу. — Хорошим такое не заканчивается, Николь. Как факт, согласен? — двуколор отстраняется от внаглую навалившегося на него спиной блондина, сдувая нежеланную прядку волос со лба. — Погода сегодня, конечно, отвратительная. Тучи одни, пасмурно, даже со звёздами не поговоришь…       — Боже мой, Сим, зачем тебе эти звёзды?! Я что, сюда чисто ради забавы от другого конца городишки тащусь пешком? — Гоголь шустро поворачивается к Сигме лицом и вновь возвращает положение скрещивания их пальцев, поскольку тактильности клоуну не отнимать, а вот двуколору не привыкать к подобным приступам гиперинициативных касательностей. — Есть же я! Давай, поговори со мной, а не со звёздами всякими там!       — Я же не в прямом смысле контактирую со звёздами, — Николай обожал внимание, потому Сигма реагировал на то, не то, чтобы равнодушно, но свыкаться с подобным ему уже давно было вынуждено. — Да и, я никогда рядом с тобой не говорил с ними. С ними болтать можно лишь в абсолютной тишине, что ты никогда рядом со мной не организовывал. И нет, это вовсе не оскорбление! — юноша резко начинает тихо посмеиваться в попытке высвободить одну кисть из мертвой хватки Гоголя, дабы прикрыть рот.       — Чего это ты? Я настолько смешон?! — возмущается блондин, театрально закатывая глаза и надувая губы в качестве элемента образа «обиды». Они оба понимают, что всё, произнесенное ими сейчас — чистой воды сценка, вызывающая лишь смех. Николай улыбнулся.       — Это был подкат, — Сигма улыбнулся, после всё же, насколько бы нелепо то не выглядело в данной ситуации, глянул на небо. А звёзд всё так и нет. Гоголь засмеялся, на что двуколор возмущённо надул щёки. — Я серьёзно!       — Да-да, несомненно, я верю! — Николай отпустил руки двуколора и прикрыл рот рукой.       — Ладно, всё, спокойно, а то снова обидишься и уйдёшь! — Сигма потрепал макушку блондина и потянул за пряди, дабы тот пришёл в себя. — Знаешь, что? Ты моя самая любимая звёздочка, с которой я, как шизофреник, общаюсь!       Гоголь замолк и залился в краску, начиная смеяться ещё пуще прежнего. Согнулся и уткнулся в плечо, смеясь и смущаясь одновременно. Сигма знает, что это прозвучало не смущающе, а, как и во многих длительных отношениях, как нечто обычное и невзрачное. Также ему известно, что, несмотря на данный факт, его Николь абсолютно всегда отреагирует на нелепые подкаты или комплименты. И вдобавок, Сигма знает, что через пару десятков минут блондин заснёт, а сам же юноша будет возмущаться, что ему будет жаль его будить и они просидят на крыше до рассвета. И они оба понимают, что им плевать на длительность из отношений: любые тёплые действия будут ощущаться, как первые абсолютно всегда, будь их отношения на данный момент больше полугода.