Принцип Талиона

Она приходит, когда за окном уже брезжит рассвет, а солнце раскрашивает серую массу облаков оттенками жёлтого и красного. Стук в дверь всегда предваряет её приход: по нему можно понять, чего стоит ожидать в этот раз. Если тихий и неуверенный — она будет стоять, опуская глаза и неуверенно улыбаясь; если неровный и нетерпеливый — она вцепится в его плечи, сразу же выпаливая просьбу громким полувсхлипом; если настолько громкий, что дверь сотрясается, — что ж, это случилось всего раз. И он надеется, что больше такого ему видеть не придётся. Сегодня она стучит тихо. Драко на мгновение замирает, прежде чем потянуться к ручке. Каким бы этот стук ни был, в нём каждый раз сквозит сомнение, цепляющееся за плечи. Он думает, что это хороший знак, потому что у него всё ещё есть выбор открывать или нет чёртову дверь. И совсем не важно, что ещё не случалось того, чтобы он развернулся и оставил её стоять на пороге. Совсем не важно. Вот и сейчас он поворачивает ключ и распахивает дверь — и своё сердце — перед ней. На ней большое худи, такое огромное, что она почти в нём тонет, а рукава несколько раз подвёрнуты, чтобы кисти рук выглядывали наружу. В этой одежде она кажется такой хрупкой, будто становясь ещё меньше, чем есть на самом деле. Волосы пышной копной обрамляют бледное лицо; когда-то она хотела состричь их, но Драко попросил оставить длину. За это она выторговала у него тогда дозу. Гермиона поднимает на него взгляд карих глаз, неправдоподобно больших для её тонких черт. Неуверенно улыбается потрескавшимися губами и говорит: — Привет. Будто бы не существует трёх суток, когда она не отвечала на его звонки и сообщения. Словно приходить в четыре утра без предупреждения — абсолютная норма. Он не двигается с места, продолжая наблюдать за ней. Гермиона видит его злость и недовольство, сквозящее в воздухе электрической удавкой, бьющей каждого, кто подойдёт слишком близко. Она несколько раз моргает, глубоко вдыхает — будто готовится нырнуть на глубину, а потом преодолевает оставшееся расстояние и обвивает его своими руками. Утыкается лицом в его шею и шепчет: — Извини. Драко не знает, за что она извиняется. Возможно, за эти три дня молчания. Возможно, за то, что пришла. Возможно — и это вероятнее всего, — за то, что это случится вновь. Но что-то в нём надламывается, как будто кто-то наступил ботинком с толстой подошвой на лёд, с треском круша его, превращая в осколки, впивающиеся острыми углами во внутренности. Руки сводит спазмом, когда он неуверенно поднимает их, чтобы обхватить её, прижимая к себе ближе. Наклоняется, касаясь подбородком её макушки, и волосы щекочут его щёку. Но она пришла. Точно так же, как и всегда. И он — как всегда — впускает её. Заваривает крепкий чай в её новой любимой кружке — старую Гермиона разбила во время прошлой ломки, круша всё подряд, когда он отказался дать ей диазепам. Она забирается с ногами в широкое кресло, сжимая чашку в руках и поглядывая на него из-под опущенных ресниц. Она кажется такой маленькой и невинной в этот момент, что внутри у Драко что-то крошится. Он знает, что она послана к нему судьбой в качестве наказания. Она его персональная карма, вернувшаяся бумерангом и ударившая прямо в висок. Отражение его уродливой, изъеденной души. Она — это отражение его действий. Их следствие. Его шанс прочувствовать на своей шкуре всё то, что ощущают близкие его клиентов. Теперь он — та самая мать, раздирающая грудь громкими рыданиями, такими отчаянными, что кажется, будто они вывернут грудь наизнанку, обнажая сердце. Он — тот самый отец, слишком прямо держащий спину на людях, но наедине с собой горбящийся, словно носит тяжёлую ношу, придавливающую к земле. Он — та самая подруга, с ужасом и беспомощностью наблюдающая за тем, как гибнет кто-то, с кем они ещё в детстве договорились состариться где-нибудь на Сицилии; осознавшая, что смерть где-то рядом. Он — это они все. Он — и жертва, и палач. — Я скучала, — тихо произносит она. По кому ты скучала, малышка? По мне или по тем препаратам, которые у меня хранятся? Ему хочется верить, что первое. Гермиона отставляет кружку в сторону и подходит к нему, дотрагиваясь до ладони, с силой вцепившейся в столешницу. Гладит его кожу — аккуратно, почти невесомо. Да, наверное, в этом есть справедливость. Она — его чёртова зависимость. Её зависимость находится в закрытой комнате, рассыпанная по пакетикам разноцветной радугой, переливающаяся в ампулах, уложенных стопками. Его зависимость смотрит сейчас прямо на него распахнутыми карими глазами, в глубине которых плещется вина. И когда её губы находят его, он сдаётся, отвечая на поцелуй. Яростно, будто бы наркоман, получивший маленькую дозу и желающий ещё. Больше. В его руках она становится податливой, сразу же реагируя на все его прикосновения. Послушно идёт за ним к дивану, стягивает своё бездонное худи, открывая взгляду тонкую талию и простое чёрное бельё. Однако его тело реагирует так, будто перед ним самая красивая девушка на планете. Драко прижимает её к себе, спускаясь поцелуями ниже, попутно освобождая её от оставшейся одежды. Прикосновение к её коже заставляет всё внутри гореть. Шумные вздохи играют на его натянутых нервах, как на скрипке. Неумело, слишком сильно. Фальшиво. Они — слишком фальшивая мелодия, чтобы когда-нибудь стать настоящей музыкой. — Драко, — всхлипывает она. И он одновременно обожает и ненавидит эту просящую интонацию. Тем же самым голосом она просит его об очередной дозе. Те же умоляющие нотки. Драко надеется, что это означает его равноценность бегущей по вене наркоте. Будто бы он тоже важен и нужен. Он всегда любил самообман. Её пальцы скользят по его предплечьям, раскрашивая кожу бледными полумесяцами. Теперь и на его коже останутся метки, доказывающие существование его зависимости. Делая её более реальной, материальной. Как её собственные бледно-жёлтые синяки на сгибе локтя. Он путается в их телах, её волосах, в стонах. Погружается в свой собственный бэд-трип в тот момент, когда погружается в её тело. Чувствует её тепло. Гермиона всегда отдаётся ему полностью, словно каждый раз — последний. Драко не хочет думать о том, что каждый раз действительно может стать последним. Не хочет думать о том, что последует дальше. Он отказывается с ней спать, когда она под наркотой. Что-то внутри протестует против этого. Ему нужно видеть, знать, что её зрачки расширяются исключительно из-за него; что она такая мокрая исключительно по его заслуге; что она делает это, потому что хочет сама, а не из-за продиктованного метамфенамином желания. Драко дрожит, когда чувствует, что доходит до своего пика. Откидывает голову назад и с тихим стоном кончает, чтобы тут же обмякнуть и накрыть её тело своим, восстанавливая сбившееся дыхание. Гермиона молча поглаживает его спину. Так тихо, что слышно тиканье часовой стрелки, неминуемо двигающейся вперёд. Драко думает о том, чтобы выкинуть эти часы в мусорку. И тогда это происходит. Момент, когда дыхание замедляется и с каждым выдохом ты выпускаешь весь свой запас кислорода. И всё замирает, когда воздухе повисает её вопрос: — У тебя есть что-то? В голосе сквозит неуверенность, и ему хочется яростно рассмеяться. Потому что она знает, что есть. Вопрос совсем в другом: Дашь ли ты мне что-то? Он резко поднимается, вырываясь из её объятий, потому что теперь они напоминают удавку. Не одеваясь, идёт в дальнюю часть дома, чтобы достать уже заранее подготовленный пакетик с жёлтыми таблетками. Ему кажется, что их цвет не должен быть таким. Таким жизнерадостным, ярким. Ему больше импонирует стерильно-белый, намекающий на цвет больничных стен в морге. На саван, которым укроют того, кто решит положить их под язык, пробуя на вкус свою смерть. Гермиона ловит подброшенный им в воздух пакетик, и во взгляде сквозит такая жадность, что он отворачивается. Тянется к пачке сигарет и закуривает, наполняя лёгкие ядовитым дымом. Он не хочет видеть, как она дрожащими руками раскрывает пластик, вытягивая оттуда таблетку, и закидывает голову назад, принимая её. Не желает видеть картину, стоящую поперёк горла собственной виной и причастностью к этому всему. Он лишь слышит, как она начинает одеваться, продолжая размеренно курить. От кого-то Драко слышал, что курение — это ритуал. Способ успокоить нервы, передышка от жизни. Как будто все проблемы на пять минут ставятся на паузу. По десяткам валяющихся пачек возле раковины он мог бы сказать, что он берёт у жизни целый отпуск. Она подходит к нему, обнимая его спину. В воздухе сквозит столько несказанных слов, что стань они осязаемыми — они бы исполосовали кожу чернилами, не оставляя свободного места. Извини меня. Мне жаль. Давай всё закончим. Давай бросим вместе. Начнём всё заново? Мы справимся. Ты дорога мне. Я не хочу, чтобы ты умирала. Я виноват перед тобой. Я ненавижу себя. Я люблю тебя. Но они оба молчат, и у Драко не хватает сил озвучить хоть одну из важных фраз. Потому что ни одна из них не станет чем-то, что изменит вектор событий. Потому что любая из них останется в этой комнате лишь сквозняком. Если возможность исправить что-то и существует, то не для него. Не для них. Наверное, это нормально — желать того, что причиняет тебе боль. Потому что в этой боли находятся вкрапления счастья — или чего-то похожего на него. Но они не могут быть счастьем друг друга. Болезнь не может одновременно быть и лекарством от неё. Драко точно знает, что излечения для них не существует. И всё, что ему остаётся, — это лишь крепче сжать её руку и надеяться, что он ошибается, как ошибся, впервые увидев её и подумав, что от одного раза ничего не случится. Его зависимость обнимает его, обхватывая тонкими руками торс, а её зависимость оплетает её внутренности, ускоряя работу сердца. И они продолжают стоять, травиться этим и убеждать себя в том, что в этом нет ничего опасного. Что в любой момент можно соскочить. И оба знают, что ошибаются.