любить весь мир, отдавая себя по кускам.

      Синдзи был необычным мальчиком, похожим на сотни остальных, таких же светловолосых десятилетних мальчиков с большими скоплениями веснушек на щеках и носу, только внешне. Внутреннему же его миру мог позавидовать любой взрослый, переживший многое и повидавший в жизни и любовь, и счастье, и младенец, не видевший еще никогда и не чувствовавший боли, предательств и обид. Таких людей обычно называют счастливыми, но про него это говорилось с особым трепетом и улыбками, а иногда с завистью и злобой. Не все разделяли его радость.       Не всем нравилась его оптимистичность.       А Синдзи любил. Любил улыбаться по утрам, распахивая плотные шторы и впуская в свою комнату лучи пронзительного теплого солнечного света или темноту бури, сверкание молнии, блеск снега, наблюдая за тем, как большие капли, преодолевая огромный путь, шлепаются на землю, крыши домов, зонтики людей или их же головные уборы, или за тем, как холодные, белоснежные, еще не опустившиеся на землю и не испачканные выхлопами автомобилей, чьими-то грязными подошвами ботинок, другим мусором, медленно становившимся частью города, хлопья снега парят в небе, не подгоняемые ветром, неспеша спускаясь ниже и сливаясь с другими, точно такими же еще чистыми хлопьями, становясь одним целым, а потом тая и превращаясь в уже менее привлекательную лужу, вобравшую в себя всю грязь и уродство.       Любил всё, что когда-либо было создано природой и нетронуто человеком.       Любил делиться с прохожими улыбкой, практически никогда не сходящей с его лица, даже если шёл дождь и те угрюмо прятались под мрачными черными или обычными, скучными однотонными зонтами. Но прохожие никогда не улыбались в ответ, даже наоборот, хмурили брови, противно морщились, кривили и без этого тонкие и неровные губы и, насупившись, прибавляли шаг, спеша больше не смотреть на противного мальчишку. Синдзи не понимал их и каждый раз обещал самому себе никогда не стать таким же серьезным и угрюмым взрослым.       Во дворе с ним почти никто не играл. Всех, от родителей, до их детей, раздражала улыбчивость и постоянное хорошее настроение мальчика, которым он почему-то хотел и очень спешил поделиться с другими. Взаимное недопонимание рушило всякие попытки Синдзи начать с ними дружбу и единственным человеком, который любил его так же, как и он его, вскоре осталась его мать. Она каждый день, когда ее сын возвращался домой грязным и побитым, жалела его, обрабатывала раны, обязательно клеила на них разноцветные заживляющие пластыри, перед сном шёпотом на ухо рассказывала мальчишке о том, что когда-нибудь настанет день, и все вокруг тоже начнут любить его, а сейчас надо просто немного потерпеть, о том, что никогда нельзя на зло отвечать таким же злом, и о том, что люди еще не умеют любить или показывать, выражать свою любовь. Она была такой же доброй, но не наивной, понимала, что это добром не закончится, но ничего, увы, не могла изменить.       А Синдзи ей верил. И, веря, никогда не нарушал своих обещаний. Не злился на других, не давал сдачи, когда мальчишки со двора, собравшись толпой, принимались пинать и бить его тем, что попадалось под руки. Везло, если это были обычные комья земли или горсть песка, которые, оказавшись в руке одного из обидчиков, летели в парнишку.       А он терпел и молчал, тем самым ещё больше выводя тех из себя.       Больно было, но Синдзи всех прощал, ведь по-глупому искренне верил в то, что рано или поздно всё изменится.       Он любил этих людей, каждому из них посвящал счастливую улыбку, каждому старался помочь, угодить хоть чем-нибудь, и думал, верил, надеялся в то, что они любят его в ответ, но боятся, стыдятся, просто не хотят этого показывать, или же просто не могут, не умеют. Он хотел научить их этому, желал вскоре увидеть результат своих стараний, но, похоже, делал только хуже, злил. Он едва ли не взрывался от любви, переполняющей его до краёв, но люди окружали со всех сторон, скалились, хмурились, кричали, запрещали, и Синдзи попросту был вынужден держать все свои чувства взаперти, в столь маленьком сердце для такого огромного количества эмоций и чувств.       Каждый день медленно становился похожим на другой, скучным и серым. Мальчик чувствовал давящие на него одиночество и тоску, навалившихся сверху точно груз, не мог больше улыбаться подолгу - уставал. Стал бледным, растрепанным, огни безудержного счастья в глазах погасли, словно Синдзи подменили или высосали из него всю энергию и радость. Он перестал выходить из дома, а позже и вовсе не вылезал из кровати. Время шло, бежало, торопясь сделать новый оборот стрелками часов. У Синдзи обнаружилась болезнь, названия которой врачи, к собственному удивлению, не знали. Поэтому не могли предположить, что станет с мальчиком позже, предложили надеяться на лучшее.       А мальчик умер. Болезнь оказалась сильнее детского организма. Его похоронили скромно, без скоплений людей, почти без слёз. Присутствовала, видя всю церемонию, только его мать - единственный человек, не отвернувшийся от него в течении всей маленькой, полной отвратительного отношения чужих, ничего не смыслящих в любви людей. Она в который раз опустилась на колени у могилы, дрожащей рукой коснулась небольшого, даже совсем маленького, крохотного холмика, запустила пальцы в взъерошенную землю и жалобно сдвинула брови к переносице. Представила, как же будет жить дальше без знакомого, милого детского личика, подумала о том, что теперь некого ей будет ждать в тихой квартире, некому будет обрабатывать практически незначительные ранки, клеить красивые пластыри, которые так любил Синдзи, вытерла слезы рукавом большой рубашки и, кинув мимолетный взгляд на надгробие, дабы убедиться в том, что её затуманенный разум её не обманул, встала. Несколько секунд она неподвижно стояла так, тоскливо глядя в одну, видимую только ей, точку, затем тяжело выдохнула, подняла глаза в небо, прошептала тихую молитву и покинула кладбище.       О Синдзи вспомнили ещё не раз. И каждый раз тот, кто вспоминал, поднимал глаза в небо, криво, но радостно улыбался, зная, что где-то там теперь живёт малыш, ранее, при жизни, пытающийся сделать их, людей, счастливыми, поделиться с ними своей любовью, и вздыхал, искренне не понимая, почему раньше считал его плохим.       Улицы утратили прежний свет, в квартирах стало одиноко, тихо. Больше некому было стать потехой для людей, а люди стали ценить любовь и счастье лишь тогда, когда тот, кто так старался для этого, отдавая собственное сердце на растерзание, умер.       В столь жестоком мире, увы, нельзя быть наивным и добрым, нельзя любить людей, причиняющих тебе вред, нельзя терпеть.       Синдзи надеялся, что будет иначе, что для него кто-то свыше милостиво сделает исключение, но сейчас бумеранг не вернулся.