It's between you and me

Пресыщение жизнью до тошноты – это определенно то, что ежедневно чувствует Дазай. Ощущает это всеми своими полудохлыми клетками, рацион которых преимущественно состоит из алкоголя и никотина. Где-то еще затерялись химические психотропы, лапша быстрого приготовления и снотворные, но до какого яда распадаются они, его не особо беспокоит. Его просто тошнит от всего этого вместе взятого дерьма. Слив в его ванной давно засорился, грязная вода в ней стоит по щиколотку. Это так напоминает ему себя. В какой-то момент, очень давно, все внутри перестало дышать и двигаться, застыло мутной водой. Затхлые эмоции и пустые мысли заполняли его изнутри. Удивляться давно нечему – все от предательства до смерти он видел. Множество гребанных раз видел. Оно переполняет и рвется вылиться наружу. И Дазай пытается освободиться. Его попытки редко приводят к чему-то хорошему. Да этого слова в принципе не существует в его жизни. Это как «радость», как «любовь», одним словом, что-то из ряда детских сказок, новогодних чудес и падающих в небе звезд. Звезды он видел только на своем закопченном сигаретным дымом потолке, когда ноздри щипало от порошка, а из горла вылетали комки мокрого «снега». Вот и все чудеса, чтоб их. В его убитом детстве с отцом садистом никогда не было им места, страха, впрочем, тоже не было. Его страх парализовало в тот день, когда он шестилетний наблюдал, как мать в истерике просит выбить табуретку из-под ее ног, угрожая и проклиная все подряд. Каждый ее крик, каждый хрип неизменно звучал в его ушах по ночам. Самая бессмысленная и самая едкая сказка, растянувшаяся длиной во всю жизнь. Все это осталось в его воспоминаниях разрушенной Хиросимой. Да, он впитал эти радиоактивные частицы слишком рано. Процесс был необратим. Его тело не сгорало, оно таяло, но происходило это так мучительно медленно, что он всеми силами старался это приблизить. Он почти отчаялся найти верный способ избавиться от гнетущей тоски. Как путешественник он наобум тыкал пальцем в карту и шел на верную, как казалось, смерть, но все дороги вели в тупик. Дороги были разными, тупик же всегда одинаковым. Хотелось сделаться трупом, всплыть на поверхность реки и плыть по течению. Это желание росло вместе с ним, укреплялось потерями и разочарованиями. Все могло, все должно было закончиться намного раньше, если бы не он. Рыжая бестия – своеобразный антидот с длинным списком побочки. Обезвреживал яд, заменяя его на свой собственный. Грязные сети, вытягивающие его каждый раз из мутной воды, впивающиеся крючками в кожу, прорывающие ее с глухим треском. Беречь было нечего, ведь его многострадальная кожа давно изуродована шрамами от пуль, боевых ран и порезов, собственноручно нанесенных в невменяемом состоянии. Чуя постоянно говорит, что он манипулятор, что привлекает своим «лже-суицидом» к себе внимание. Он – тряпка, мечтающая вызвать сострадание к собственной неполноценной персоне. Ничтожество. Дазай плюет воду из легких, акриловая ванна перестает быть уютным убежищем. Рыжий психопат хлещет его по щекам, и от этого становится легче дышать. Это в воде. Вода – это жизнь. Она внутри, она снаружи. Она соленая, она красная, она горькая, когда Чуя отравляет ее собой. Ему омерзительно то, что делает Дазай. Это не позерство, Чуя, это просто в воде. Это в его крови. По венам циркулируют растворившиеся вещества, созданные самим дьяволом, чтобы разбавлять соленую горечь его существования. Да, он пресыщен. Ему нужно проблеваться. Чуя держит его волосы, пока он висит над толчком. - Вырви это из меня, - бледными губами улыбается Дазай. Этот булыжник внутри давно тянет его ко дну. Видит ли его Чуя? Ни черта он не видит. Он иногда дотрагивается до него, обхватывает пальцами, но никогда не извлекает на поверхность. Может, он не поддается гравитации, может, врос в него. Его совсем скоро отпустит, и он поймет, что ничего такого внутри него нет. А пока будет метаться по постели и просить рыжего извлечь из него чертов камень. - Я сейчас вырву тебе язык, если ты не заткнешься, - доносится откуда-то голос Чуи. Он эхом отдает в пустой затылок. Да, он давно порывается это сделать. Его эстетическая натура покорежилась, когда он в первый раз увидел аккуратно рассеченный язык напарника. Мерзкий змеиный язык, раздвоенный, как и он сам. Чуя поначалу избегал целоваться с ним. Но ловил кайф, когда Дазай водил своим изуродованным языком по стволу его члена. Легкие, мучительно медленные касания, действующие на него, как на суицидника его проклятые таблетки. Он запускал руку ему в волосы, закрывая обзор на эту приятную мерзость. Главное не смотреть вниз. Это как ходить по краю пропасти, а они всегда только этим и занимались. Он подносит к губам Дазая сигарету и дает закурить. Пепел опадает на мокрые простыни и размазывается грязными пятнами. Одежда Чуи холодная и мокрая действует успокаивающе, когда он прижимается к нему головой. Это в таблетках, которые приводят тебя в уныние. Он будет ему всю ночь рассказывать про то, как он устал и как пытается найти спасение в таблетках. Меня смывает в водосток, Чуя. Несет потоком по улицам города, в котором ему знакомы все закоулки. Они все давно пропахли смертью, как его одежда и волосы. Дым крепких сигарет слишком слабый, он не перебивает этот запах. Когда рассветет, Чуя покинет его с противным осадком, от которого его будет весь день мутить. Ему поможет забыться пара жестоких убийств (хотя садизм – совсем не его конек), теплый душ в своей квартире и очередной парень на вечер и ночь, может чуть дольше. Не так важно, кем он будет, как будет выглядеть, каким будет в постели, главное, чтобы ничем не напоминал придурка Дазая. Сам Дазай знает, что Чуя давно изменяет ему, что вот-вот потеряет терпение и навсегда исчезнет из его жизни. Он думает об этом, возвращаясь домой в пустом вагоне метро, криво усмехаясь собственному отражению в мутных окнах. Чужие глаза смотрят пустым взглядом с мелькающих заборов, сливаясь с огнями в окнах многоэтажек спальников. Яркий свет на станции больно бьет в глаза. Противная сырость залезает под кожу, расползается по костям. Он не нуждается в нем. Хочет уйти, пусть уходит. Дазай запахивает полы плаща, бредет давно опустевшими дворами домой. Оказывается, врать себе сложнее всего, делает вывод Дазай, чувствуя странную влагу в глазах. Чертов ветер. От Чуи давно нет известий. Дазай ходит бесцельно по городу, заканчивая свои прогулки в душных барах. Он спускает в урны и в канализацию грязные деньги. Цена чьих-то страданий и смертей. Они завершают в его руках свой оборот, они приносят ему минутный покой и часы мучений. Он этого заслуживает. Справедливость, кажется, существует. Теперь его все устраивает. Плевать, что рыжий психопат ушел от него. Постепенно уходят все. Они убивают себя, их убивают другие – неважно каким образом, но он всегда остается стоять позади и смотреть вслед. Смотреть в пустые стеклянные глаза. Чуе не к лицу таким быть. Дазай вспоминает его ночами, почти чувствует его изящные пальцы на себе, его сухие губы на животе, и хватается за несуществующие рыжие волосы, как будто тянет на себя, растворяясь в холодном воздухе. «Тебе так идет быть живым» - в опьянении шепчет он в пустоту, нетерпеливо расстегивая джинсы. В такие моменты он тоже как будто оживает, трется о чужое тело в попытке согреться…А потом его отпускает, и он обнаруживает себя голым в пустой холодной кровати. В памяти всплывает разочарованное лицо Оды, он как будто приходил под утро и высказывал ему свое разочарование, а Дазай истерично смеялся, дрожа от холода. Находиться рядом с Дазаем, означает подписывать себе смертный приговор. Касаться его, означает терять силу, а разговоры с ним доводят до отчаяния, погружают в его мутную трясину. Что из этого выберешь ты, Чуя? Рыжий однажды сказал, что не оставит его, как это сделали другие, но вот уже которую неделю Дазай просыпается один, один истерит, швыряя вещи, один часами лежит на полу, один нюхает и пьет до рвоты. Он тоже должен ощутить эту тошноту. Дазай хочет затянуть его в свое болото, заставить хлебать эту отравленную воду. Но чертов психопат живет своей жизнью, кого-то убивает, с кем-то спит, и вообще не понимает, в чем смысл. Он бегает в ошейнике и думает, что свободен. Когда поводок натянется до предела, он доиграется с асфиксией. Дазай не желает ему такой участи, но готов на это посмотреть. Достаточно ему убегать, пускай ныряет за ним в тот омут, что они заслужили. Дазай видит над собой чистое небо с гигантскими звездами и хочет, чтобы он тоже это увидел. А может, это и не небо вовсе, а морская гладь. В прочем, в чем вообще разница, если все утопает во мраке? Дазай плетется по набережной, улыбаясь с самим собой. В какой-то момент он понимает, что это и не набережная вовсе, он вообще все это время шел вдоль магистрали. Его сбил шум машин, а небо, действительно, звездное. Мгновение, и вот оно уже сменяется прожекторами в баре. Здесь у всех уродливые лица, неоновые глаза, сливающиеся с мигающим сиреной светом. Дазай искренне ненавидит подобные места. Они похожи на ад. Он смотрит на истерично мигающие вывески и видит за ними полчища демонов. Они – портал в преисподнюю, там место таким как он. Один из них вырывается из толпы и подходит к нему. Его рыжие волосы едва не полыхают огнем. Он молча садится рядом, одаривая Дазая презрительным взглядом, заказывает себе коктейль. Если рассуждать трезво, что Дазаю плохо, но все-таки удается, то нет ничего сверхъестественного в том, что рыжий пришел сюда. Раньше они любили проводить здесь время. Дазай тянется к Чуе и наигранно спрашивает: - Ты по мне соскучился? - Я думал, что ты уже сдох, как жалкий торчок. Неприятно удивлен видеть тебя здесь. - Как видишь, я явился к тебе, Велизар. Есть предложение последовать со мной в преисподнюю, - Дазай отпивает виски, играя в стакане льдом. - Гори там один, - резко бросает Чуя и с презрением смотрит в стеклянные глаза напарника. - Это наша общая участь. Это между тобой и мной. Конечно, руки Чуи такие же грязные, как его. Он не скроет это своими чертовыми перчатками. Оно гораздо глубже, оно в крови. К антидоту можно привыкнуть. Его может поглотить вся эта угольная чернота. Мрак не принадлежит Дазаю, Порча не принадлежит Чуе. Это смесь, которую они давно поглощают в две трубочки. Она бурлит, просится наружу. Выпусти ее, Чуя. Дазай не хочет захлебываться ей в одиночку. Разбавленный яд станет менее концентрированным, как разбодяженный дерьмовыми соками алкоголь. Барная стойка плывет перед глазами, когда Чуя, сбившись со счета, заказывает бармену очередной коктейль. Он наблюдает редкое ужасающее зрелище: Дазай смеется, если это вообще можно назвать смехом. Истерические конвульсии, блуждающие глаза, из которых на время исчезают привычные боль и тоска. Он высмеивает увлечение Чуи слабыми «девчачьими» коктейлями. Пробует его «Апероль шприц» и кривится. Он горький, как хитин, сладкий как губы рыжего, когда тот под градусом лезет к нему целоваться. Апероль, Кампари, Джин-тоник – все на один вкус, проще говоря, вкус их отношений. Они оба без труда распознают эту горечь, поскольку обоим она хорошо знакома. Это горечь потерь, горечь ошибок и горечь друг друга, которую они не раз испили до дна, от которой уже тошнило. Дазай знает его боль на вкус. Она горько-сладкая, как его проклятые коктейли. Он знает, что напарник растворяет алкоголем нереализованные мечты, отвратительные воспоминания, смывает им реки крови врагов и друзей, которые приходят к нему ночами и обвиняют в том, что он не смог их спасти. Только он слышал его вопли, видел перебитую квартиру и глубокие ссадины на костяшках. Чуя смотрит на хохочущего под таблетками Дазая и залпом осушает свой бокал. Он хочет ему врезать, наотмашь, не жалея, как делал это много раз, когда напарник под приходом порывался покончить с собой. - Ты придурок, - глядя на обдолбанного Дазая, усмехается Чуя. - Я подожду, когда ты выпьешь еще парочку своих бодяженных коктейлей и заговоришь по-другому, - Дазай из воздуха достает новый стакан и подвигает ему. Себе снова берет чистый виски. Чуя пьет и чувствует прилив сумасшедшей радости. Химическое превращение циркулирующей в крови горечи в ложную эйфорию. В его жизни слишком много лжи, но самая главная из них – это Дазай. Всё, что с ним связанно – сплошная ложь, так считает Чуя. Он сам такой же. Лжет другим и себе, прячется от своих эмоций, ведь дай им волю, они затопят ведь город. Дазай, этот безмозглый суицидник, будет рад в них утонуть. Он подлый и слабый, он боится одиночества, но при этом отталкивает всех, боясь еще раз потерять. Тянуть за руку увязшего в болоте рискованно и глупо. Но что делать, если сросся с этой рукой? Чуя был готов отрубить ему изуродованные шрамами конечности. Они – непонятная черная масса, пронизанная артериями и нервными окончаниями. Дазай надрезает ее мягкую плоть с одной стороны, Чуя слышит отклики с другой. Он все время вытаскивает никчемного напарника, но при этом ждет, что тот подохнет от передоза. Он хочет жить, он барахтается, он вырывается из окровавленных рук Дазая, подводным чудовищем тянущего его на дно. Не проходит и часа, как он достает головой до дна, расшибает затылок о камни. Больно, холодно, отвратительно… Это хуже Порчи, это страшнее смерти. Пока Дазай смеется, Чую разрывает от ненависти и страха. Он висит над раковиной в его квартире и пьет воду, пытаясь прийти в себя. Потеря контроля над ситуацией делает его беззащитным. Он в одежде, но чувствует себя полностью раздетым. Чертов Дазай не спросил его о том, хочет ли он взбалтывать всю пакость внутри и смотреть на нее. Если он по-мазохистски тащился от этого, Чуе было противно. - Проклятый эгоист! - Чуя на грани истерики. Он отшвыривает в сторону подошедшего со спины напарника. Дазай снисходительно смеется. Чуя сам пришел в бар и напился, сам вис на нем в грязной кабинке туалета и закидывался, сам поехал к нему домой. Он обвинял его, потому что боялся себя. Чувства обострялись, нервы натягивались как струны, на них можно было играть любые мелодии. Мелодия яда. Ее надо прочувствовать, понять. В этот раз она особенно прекрасная, она напоминает журчание воды. Он бы хотел впустить ее в себя, снова наполнить ей легкие, он хочет увидеть ее красной. - Чуя, ты сам знаешь, что это внутри нас. От этого невозможно убежать, - взгляд Дазая блуждающий, голос хриплый. Чуя проклинает его, желает смерти и обрывается на полуслове, замечая, что с руки напарника стекают вниз тонкие струйки крови. То ли он успел нанести новые, пока он умывался, то ли разошлись старые порезы. Перед глазами все двоится, но Чуя видит блестящее в его руках лезвие. - Почему бы нам не принять еще по дозе и не покончить безболезненно со всем этим? Чуя кричит от отчаяния, с трудом вырывает лезвие из его рук, оно впивается ему в ладонь сквозь перчатку. - Это безболезненно только для тебя, слабак. - Ты недооцениваешь…. Это правильно и безболезненно. Пресечь поток и достигнуть просветления. Черноты слишком много. Ее нужно вымыть. Разве ты не думаешь так же? Дазай окончательно потерял рассудок. Он сидит на полу и смотрит куда-то перед собой, бегает глазами за чем-то несуществующим. Чуя долго смотрит на него и чувствует отвращение. Он умирает на его глазах. Умирая, он тянет его за собой за горло. Подкатывающие волны эйфории мешают соображать. Чуе чертовски плохо. Ему уже нисколько не радостно, и уж тем более он не хочет приближаться к Дазаю. Его нужно бросить здесь на полу и уйти. Его сердце не екнет, когда он наутро обнаружит труп в луже потемневшей крови. Он вздохнет с облегчением. - Я же просил тебя освободить меня от этого, - тихо проговорил Дазай, цепляясь липкими пальцами за его брюки. И это в тот момент, когда Чуя мысленно его хоронил. - Да, нужно было тебя пристрелить, - мутные глаза напарника свернули ненавистью. - Все это дерьмо гуляет в моей крови, я не хочу больше чувствовать его, - шепчет он в истерике. Опусти меня на колени. Чуя снова теряет контроль, вещества пожирают его мозг. Нет, не столько они, сколько спятивший напарник, стоящий перед ним на коленях. Он мечтает пристрелить его, а затем и себя. Вся эта чертовщина просто должна закончиться. Он не понимает себя и своих ощущений. Ему понятно лишь одно – сил бороться у него больше нет. Дазай высосал из него их как вампир и сейчас продолжает издеваться. Он ведется на его гипноз и проклинает себя, когда пальцы Дазая расстегивают его брюки, лезут туда, куда не положено. Ему не положено. Он слабак, который все время сбегает от реальности и тянет его за собой в свой омут. Выбивает пол из-под его ног. Чуя обещает себе, что в следующий раз бросит его одного, уйдет и продолжит жить. Потому что жизнь не всегда горькая, в ней есть своя сладость, просто мазохист Дазай в упор ее не замечает. Он упивается горечью. Он сам делает воду горькой. Его раздвоенный язык касается его пальцев, Чуя чувствует надрез, и ему это противно. Он хочет контролировать ситуацию, но подсунутые напарником вещества угнетают его сознание. Он получил то, что хотел. Чуя на дне, вместе с ним, и это означает конец всему. Хотелось кричать, но из сухого рта вырывался лишь чужой смех. Хотелось ненавидеть виновника всего происходящего, но тело тянулось к нему, содрогаясь от желания его касаться. У него не было никого, кроме этого жалкого наркомана, с которым они когда-то покоряли горы, планируя шутки ради захватить мир. Они тонули, тонули в друг друге, в чужой, но не в своей крови, считая себя бессмертными. Я всегда мог остановить тебя, Чуя. Можешь ли ты остановить меня сейчас? - Если не могу…Что мне делать, Дазай? - Отпусти. Все чего я хочу – это освободиться. - Сказал бы раньше… - Чуя размяк от настойчивых поцелуев напарника. Под грохот слетевшей со стола посуды он вцепился в его холодные плечи, и с каждой секундой его разум затихал, оставляя лишь вырвавшиеся из подсознания эмоции. - Пока ты не слился со мной в одно большое черное пятно? - Заткнись. Чуя потянул Дазая на себя – слабое безвольное тело, одержимое примитивным желанием. Как будто только это держало его здесь. Он хотел трахаться с Чуей, ловить кайф с Чуй, умереть с Чуей. Когда-то гордый и сильный он ползал перед ним на коленях. А Чуя… - Хочу, чтобы твое желание исполнилось, чтобы ты сдох, - с этими словами он пристраивается между костлявых ног. Он необычайно слаб, беспомощен и отвратителен. Чуя всегда думал, что их них двоих садист скорее Дазай, нежели он. - Спасибо, - выдыхает Дазай. Ему правда становится легче. Он висит на плече Чуи, пока тот грубо сует в него пальцы. Они поменялись местами. Дазай больше не останавливает его, не дразнит и не трахает. Он не может ничего. Абсолютно. Отплати черной неблагодарностью. Сколько чертовых раз он спасал Чую от перегорания? В их роковом союзе Чуя играл движение, силу и стойкость, Дазай же был олицетворением отчаяния и нередко – слабости, только вот так было не всегда. Прежде чем упасть на дно, Дазай барахтался. Он держался на плаву и держал Чую. Он перед выходом в мир надевал безразмерный плащ и свою неизменную, ужасающую маску, перед которой многие трепетали, которую сам Накахара срывал одним взглядом, она плавилась лавой, оставляя кожу в рубцах от ожогов. Они столько вместе пережили, что пора было бы поставить точку. У всего же есть предел, да? Почти у всего. - Бесконечное прощение? - глаза Дазая чистое стекло. Этому человеку Чуя некогда доверял свою побитую, подлатанную шкуру оборотня, способного уничтожить обоих. Дазай, оно сидит внутри меня. Я – это оно. Эти руки с выступающими жилами, натянутыми до предела, до кровавых слез в лопающихся от напряжения зрачках. Тогда Дазай уже был влюблен в смерть, но желал ее один. Мне под силу уничтожить вас всех, а потом и себя. Подростки так склоны разбрасываться громкими словами и преувеличивать, но в случае Чуи – фантастика стала реальностью после пары особенно кровавых тяжелых миссий. Дазай вымотанный и раненный держал его за запястье вплоть до того, как их растащили по больничным койкам. Он шутил о смерти, говорил, что слишком ненавидит напарника, чтобы позволить ему наслаждаться ее объятиями, он нес бред и злил Чую. Однако, лежа в госпитале, Накахара вспоминал его и сжимал изо всех сил свою же руку, боясь дать волю непослушным позорным слезам. Он был до отвращения неблагодарен, а теперь еще и обдолбан, пьян и жесток. Ему больше не нужно было спасение Дазая. Смутная Печаль, миссии, Мори Огай – все сделалось бесполезным, связанным морским узлом с Дазаем. Он, кажется, уже ненавидел его. Ненавидел как в тот день на поле боя, когда они как использованный материал Мафии валялись посреди груды обломков, вцепившись друг в друга. Возможно, потом он снова будет позорно рыдать, повод найдется. Пока же он сильно хотел Дазая, точнее то, что от него осталось. Все его ощущения были сплошь от наркоты. Чуя тоже хотел поучаствовать в этом. - Я не прощу тебя, - наконец выдает Чуя и входит в податливое тело. Кем он был когда-то он не хочет помнить. Он хочет вырезать воспоминания из головы, пусть с частью мозга. Остаться дурачком будет куда лучше. Вымыть все изнутри, выполоскать голову. – Никогда не прощу. Не за подколы, не за предательства и измены, но за то, что он сделал с собой, а затем и с ним самим. - Если бы ты мог хоть на секунду понять, что делаешь со мной. Но тебя здесь нет. Где ты, придурок Дазай? - Чуя на грани истерики. Его останавливает лишь каменный стояк и трущееся об него тело. Они смешали слишком много эмоций в этом полыхающем коктейле. Слезы, ненависть, секс, насилие – всему этому суждено стать составом ядерной бомбы. – Развернись уже. Ремень с брюк змеей скользит в руках Чуи, затем обвивает запястья Дазая. В падающем в окно свете фонаря заметны уродливые рубцы на белой коже, видимо некоторые раны открываются, потому что Чуя чувствует теплую липкую жидкость. Его это раззадоривает сильнее стонов напарника. Он, кажется, не рассчитывает силу, но думать о таком ему тяжело. С рассветом все закончится. Они либо уснут, чтобы увидеть себя с утра в отвратительном виде, либо умрут, желательно по очереди (Чуя все еще хочет увидеть смерть Дазая). По одиночке они будут бесполезны, так считает Дазай. Лишь бы утро никогда не наступало. Под покровом ночи скрывается то уродство, что он из себя теперь представляет. Брошенный ребенок, талантливый убийца, одинокий торчок…Кто он теперь? Никто. Чуя пытается что-то сказать ему в порыве страсти, Дазай затыкает его резким поцелуем, ударяясь о чужие зубы. Глухой стук и последующие за ним пошлые шлепки. Чуя сильнее, чем кажется. Его тело накрывает отощавшего Дазая. Оно теплое. В нем бьется сердце. От понимания происходящего Дазай хочет надсадно кричать, но вместо этого лишь покорно двигается на нем, костлявыми пальцами сжимает плечи. В воздухе стоит запах перегара, крови и потных тел. Вся эта близость происходит по инерции. Дурная привычка, почти как как курить. Так случалось раньше, так случилось сейчас. Для этого нужны только они и вещества – пара красок и картина готова. Чуе хотелось думать, пусть даже и затуманенным мозгом, что их близость что-то да значит. Что Дазай нуждается в нем, а пока он нуждается, он живой, еще не до конца разложившийся труп. Неужели все закончится вот так? - Чего ты заткнулся? - Чуя с остервенеем сорвал присохшие к порезам бинты и отбросил куда-то в темноту. - Скажешь, тебе не больно? Скажешь, плевать? - Сейчас, правда, не больно. Никак. Вообще никак, - шепчет Дазай. Чуя волочет его в комнату и швыряет на кровать, ругаясь всему известными ему ругательствами. Он теряет контроль, это сущая правда. Что-то в этом всем есть до неприличия ясное. - Любопытно оказаться на твоем месте, - он как хищник нависает над напарником, словно готовясь разодрать его плоть на множество частей. - Это не мое место. Я не пытался причинить тебе боль… Звонкая пощечина обрывает Дазая на полуслове. - Лжец. Что же ты тогда делаешь сейчас?! Делал вчера, позавчера, последний чертов месяц, два месяца, три месяца? - Чуя сам испугался собственного голоса и собственных слов. Столько боли нельзя передать лишь подобным коротким упреком. Здесь нужно кричать, надсадно, до тех пор, пока Дазай не выберется из своего сонного омута и не посмотрит на все то, что он наделал своими живыми глазами. Когда-то они были у него такими. Суицидник мог нести чушь про бессмысленность жизни и при этом хвататься за нее, защищая Чую от его же Порчи, от разрывающих изнутри голодных демонов, мечтающих навсегда завладеть его духом и телом. Они пережили столько штормов, что сложно было вспомнить, какой именно поверг их на самое дно. Быть может, появилось дополнительное бремя, узлом опутавшее их обоих? - У нас всего одна ночь, Чуя. Может, перестанешь уже позориться? Чуя истерично хохочет. - Еще бы. Это все, что у меня осталось. Твое несчастное тело. Я заберу все, что принадлежало мне. До крупицы. Тело Дазая донельзя податливое. Он беспомощнее тряпичной куклы, но толика желания в нем еще искрится. Пусть, она и загорелась неестественным путем, но под кайфом Чуе такое заходит. Это отдалено напоминает те дни, когда они были Двойным Черным. Когда Дазай не свихнулся, не изуродовал себя порезами, змеиным языком и пирсингом. - Интересно, как сильно ты будешь кричать, если я сорву это нахрен? - Чуя снова входит в напарника и дергает за его пирсинг на мочке уха. Дазай еле слышно вскрикивает и вцепляется в Чую – главную причину своей боли. Причину своего бесполезного существования… Своего возбуждения. Он сделал его. Ему полагалось и разрушить. На какой-то момент Дазай то ли уснул, то ли потерял сознание, Чуя окатил его холодной водой, затем небрежно замотал кровоточащее ухо бинтом. Сил нет, желания тоже. Чуя держится из последних сил, словно ему нужно успеть закончить до рассвета. Закончить все. Облечение не наступает до самого утра. Все скручивается в один большой ком из ощущений, эмоций и острой нехватки чего-то. Чуя сам испугался себя, когда немного протрезвел и увидел на кровати тело в синяках и ссадинах. Местами темнели пятна запекшейся крови. Дазай лежал, тихо подрагивая, на мокрой подушке и смотрел в потолок. - Ты останавливал моих монстров множество раз. Я же не смог остановить твоих. В который раз, - Чуя снял с руки шершавую перчатку и вцепился в ледяную ладонь. Дазай что-то хочет сказать, но как будто не может сообразить, что именно. Как немой машет одной рукой, второй слегка сжимает руку напарника. - Я оставлю тебя тут, Чуя. Не потому, что я отступил и передумал забирать тебя с собой. Не потому, что хочу тебе страданий. Ты не оценишь… - на выдохе шепчет он после продолжительного молчания. - Чего? Голова трещит по швам, тело ватное, непослушное. На слабых ногах Чуя поднимается и буквально прыгает на прикроватную тумбу Дазая. - Мне нужно было. Так было нужно, Чуя… Чуя с ужасом переводит взгляд с пустой банки неясных лекарств на обескровленные бледные губы напарника. - У тебя осталось еще? Эй! - вопит он, переворачивая беспорядок на тумбочке, опрокидывая кувшин с водой. Тот со звоном бьется об пол, и Чуя слышит, как капли барабанят по паркету. Слышит слабое дыхание Дазая. Слышит его слабое признание, которое в первый и в последний раз слетает с его губ. Солнце, бьющее в глаза через стекло, становится черным, а синее небо меркнет, рассыпаясь холодными немыми звездами. - Я не позволю тебе наслаждаться ей одному! Придется долго и горько плакать, прямо как в тот раз. Знал же, что все закончится именно так. Он мог бы быть с ним мягче. Мог успеть сказать о том, что переживал все это время, что считал их одним целым – одним больным организмом. Он не сделал ничего. Это все осталось в таблетках, которые они употребили. «Какого хрена ты вообще существуешь, придурок?» - еще вчера в бешенстве произносил рыжий. Ему это вопрос задавали множество раз, он сам себя регулярно об этом спрашивал. Все было почти идеально, если бы Чуя, правда, так думал. Если бы не сидел сейчас у остывшего бледного тела и не цеплялся в отросшие, липкие от крови пряди волос. Они выходят из бара и куда-то идут. Им снова семнадцать, и они два идиота, играющие своими ощущениями и чувствами. Что-что, а играть они всегда любили. Играть в оружие, играть в смерть, играть в ненависть. Со смертью Дазай порой переигрывает, и это Чую бесит. Он все время зарекается, что сам убьет его, если он продолжит вредить себе. И убил бы, если бы не чувствовал того же, что и он – беспросветного отчаяния, космической дырой чернеющего внутри. Когда им было по семнадцать, они столько раз пытались достать до звездного неба руками, смеялись и посылали ему проклятья. Кто тогда мог знать, что черные дыры в душе куда глубже далеких космических. когда они плелись под покровом ночи по тихой безлюдной улице, небо было совсем рядом, но обоим было наплевать на это. Черноты хватало и внутри. В квартире Дазай накурено и царит беспорядок. Чуя вдыхает знакомый аптечный запах и ищет под кроватью свою перчатку. Миссия через несколько часов. Бездна разрастается с каждой секундой, и Чуя забывает, как он дышал раньше, пока чернота над головой не сожрала его. Он закрывает глаза и видит, как они с Дазаем – снова подростки – идут куда-то, и на этот раз им светит теплое утреннее солнце. Он на свой страх протягивает Дазаю руку и с удивлением осознает, что его обхватывают чужие пальцы в ответ.