Сегодня вы играете белыми

      Уже давно я стал думать, что быть смертным не так и плохо. Пусть жизнь твоя и ограничена временем, она не ограничена возможностями. За свой недолгий срок человек может изведать больше, чем мы — небесные — за бесконечное существование. Именно существование — жизнью это не назвать. Я тому пример.       Ведь что есть жизнь? Живёшь ты тогда, когда этого желаешь. Я же уже давно не чувствую, что хочу жить в этом мире с его дурацкими запретами. Да, как бы другие не благоговели перед Шепфа, я считаю, что его запрет — величайшая глупость. Пусть у нее и есть основания.       Правила. Вокруг одни лишь правила. Запреты, ограничивающие волю. Они должны помогать сохранять гармонию. Но почему тогда у меня чувство, что от них один лишь вред?       Ангелы, демоны, непризнанные — к чему эта градация, это разделение? Не мне судить, а тем более обвинять Творца, но я убежден, что, создавая такие правила для высших существ, он умышленно обрёк своих же детей на мучения. Когда есть запрет, есть и соблазн его нарушить. Не говорю за всех, однако я именно такой «проблемный ребенок».       Кажется, я слышал это выражение на земле. Я много чего оттуда узнал. Хоть и говорят, что люди созданы по нашему образу и подобию, на проверку оказалось, что нам самим есть, что у них подчерпнуть. Они умные, эти смертные. Некоторые умнее нас — небесных.       На земле есть свои запреты, но по сравнению с нашими, они кажутся просто ничтожными. Это пыль, которую смахнешь и не заметишь. Наши запреты — немыслимо тяжёлый камень, привязанный к шее веревкой. Он не даёт взлететь. Такой камень прижимает к земле и меня. Особенно, когда я понимаю, чего хочу.       В мыслях я уже давно совершил преступление, уже давно согрешил. Осталось лишь дождаться, когда я потеряю контроль над собой и поддамся своим желаниям наяву. Тогда мне вырвут крылья и отправят на землю. Но мне уже не кажется, что это так и страшно. Лучше быть смертным, чем бесконечно прозябать среди ангелов и демонов, готовых перегрызться из-за пустяка. Мне кажется, они специально ищут повод, чтобы вцепиться друг в друга. Не могут жить без выбитых зубов и вырванных перьев. Животные, право слово. Хуже смертных.       Я сам никогда не поддерживал этих распрей. Чтобы связаться в драку с ангелом — увольте. И как бы мне не тыкали пальцем в мои черные крылья, я не стану присоединяться к жестокой и бессмысленной резне. По правде сказать, к ангелам я испытываю совсем не ненависть. Вернее, лишь к одному.       Этот ангел и толкает меня нарушить запрет, пусть сама этого и не подозревает. И хорошо. Она не должна и догадываться. Если ей станет известно, нашей дружбе придет конец.       Дружба. Да, между ангелом и демоном может быть не только неприязнь. Шепфа запрещает отношения между ними, но дружить же можно? Если мои чувства можно назвать дружескими. На земле говорят, что между женщиной и мужчиной приятельства быть не может. Похоже, вновь смертные оказались правы. Называя свои чувства «дружбой», я делаю законными запретные желания, свое нездоровое влечение, свою…любовь. Если моя дружба — это любовь, то друг ли ты мне, Мисселина? Сомневаюсь.       Говорят: «Друг познается в беде». Но что, если моя беда — любить тебя? Боюсь, ты не спасёшь меня, каким бы верным другом не была. Но я тебя не виню. Ради меня ты не должна жертвовать собой. Страдать за двоих — моя участь. Но и моя воля. Личное желание. Я вовсе и не против.       Мои страдания, душевные муки, угрызения совести — называйте как хотите — заставляют меня чувствовать себя ещё не до конца мёртвым. Заставляют чувствовать. Лишь одно существо вдыхает в меня жизнь. Кажется, я нашел цель, ради которой существую. Запретную, преступную цель, но лишь она нужна мне, чтобы не сойти с ума в этом неправильном и несправедливом небесном мире.       Я испытываю то, чего не должен, мне это так нравится. Демоны не должны подчиняться правилам, на то они и демоны. Этот азарт, тайна, жгущая нутро, противоречивые чувства, которые ты скрываешь, боишься, чтобы о них не узнали, и делает мое существование жизнью. Похоже, я мазохист. И это прекрасно. Прекрасно, ведь моя любовь и приносит мне боль. Разве можно найти более чудесный дуэт? Боль от любви, какая прелесть. Ангел замахивается мечом на демона, даже не зная о том, что держит в руках оружие. Но я-то его вижу. И по своей воле кладу голову на плаху.       Каждый день. Я вижу ее каждый день. Я вижу, как она улыбается, как нервно поправляет платок на голове, как краснеют ее щеки и трепещут крылья. Я могу наблюдать за ней вечно. За её неувядающей красотой, искрящейся внутренним добром и светом. Тот свет приманил демона, как лампочка мотылька. В нем он и закончит свою бессмертную жизнь. Я прошу лишь одного: только бы этот свет никогда не угас. «Геральд, будьте другом…»       Обычно конец фразы я не слышу. Когда она произносит заветное слово, сердце делает кульбит. Я и так знаю, чего она обычно хочет. «Геральд, будьте другом, откройте окно». «Геральд, будьте другом, отнесите эти книги в библиотеку». «Геральд, будьте другом, скажите Фенцио, что я задержусь».       Иногда просьбы меняются, но в основном они одни и те же. Я выполняю их, не задумываясь. Мой разум застилает одна лишь мысль. Мысль о том, как она назвала меня. Друг ли я тебе, Мисселина? Я уже не уверен.       У нас с ней есть странная традиция. Весь коллектив косо смотрит на нас, но нам нет до них дела. Кроули с осуждением провожает нас взглядом, Фенцио неодобрительно морщит лоб. Он просто завидует. Завидует, ведь Мисселина вновь села напротив меня, раскрыв шахматную доску. Ангел и демон играют в игры смертных. Забавно. Добро и зло в игре, и в жизни Я играю черными, она — белыми.       Задумавшись, я смотрю, как ее тонкие пальцы расставляют фигуры по местам. И вновь я чувствую ту сладостную боль, что я так безгранично люблю. За ней стоит наслаждение, а ради него я стерплю любую пытку.       Мою любовь вряд ли можно сравнить со светлым и наивным чувством, о котором пишут земные поэты. Это чувство разрушает меня. Но без него мне уже не жить. Она — словно запретная пачка сигарет для недавно бросившего курить. Руки к ней так и тянутся. Ее взгляд — первая затяжка. Заставляет закашляться. Но после приходит эйфория. Неправильная, дурманящая разум эйфория. Ты от нее уже зависим. Одержим запахом дыма, не можешь не смотреть в её глаза. Ты клянёшься, что больше не будешь, что точно бросишь, но вновь срываешься. Так и я. Хотел изгнать ее образ из головы, но он каждый раз возвращался. Вновь и вновь я видел светлые волосы своей подруги, ее белое платье, ее нежные руки. И продолжал ими наслаждаться. Наслаждаться, как курильщик наслаждается никотином. В его лёгких оседает смола — в моей голове оседают проклятые мысли о грехе. Грехе, что может уничтожить не только лишь меня. — Геральд, будьте другом, переверните доску, — просит Мисселина, легко прикасаясь к моей руке. Такой просьбы я не ожидал. На мой напоминающий взгляд она отвечает: — Сегодня вы играете белыми.       Демон, защищающий светлую сторону. Ангел, руководящей темной армией. Забавно.       Я покоряюсь, все ещё ощущая прикосновение ее пальцев к своей ладони. Они, словно ожог, остались чувством на моей коже. Ожог, как от капли уксусной кислоты. На земле ее принято держать подальше от детей. Чтобы они случайно не выпили. Похоже, в душе я навсегда останусь глупым ребенком, что станет пить что ни попадя. Ведь жидкость в прозрачной бутылке похожа на воду, не за чем ее нюхать. Глоток за глотком я пью кислоту, не намереваясь прекращать. Я чувствую выжигающую мое нутро боль, чувствую, как пламенеют мои внутренности, но я все глотаю и глотаю. Я буду потреблять ее литрами. Я не в силах напиться, я тщетно пытаюсь заменить кислотой воду. Глупый ребенок, тебе же говорили не трогать. Глупый взрослый, тебе же говорили не смотреть, не думать. Они ослушались. Теперь яд течет по их венам. Отрава, разъедающая разум. Разрушающая здравый смысл.       Но хуже, когда я не могу найти новую дозу. Когда она убирает свою руку, я чувствую обжигающий холод. Словно ото льда, что накладывают на ожог. Думают, что так будет легче. Ничуть. Лучше купаться в бурлящей кислоте, что сварит меня живьём, чем застыть во льдах бесчувственности и правильности. — Ваш ход, Геральд.       От её голоса звенит в ушах. Он режет душу перочинным ножом, высекая на нем мое имя. Режь меня, больше, больше. Она сводит меня с ума одним своим существованием. Похоже, я одержим. Чем мягче ее взгляд, чем ласковее голос, тем больнее сигаретные окурки жгут мои ладони, тем сильнее горят мои внутренности, тем кровь стремительнее хлещет из моего сердца. Она причиняет мне боль. Боль, которую я безгранично люблю. Она заставляет меня жить. Заставляет чувствовать.       Дрожащими пальцами я переставляют одну из фигур. Сегодня я не думаю о партии. Хотя кого я обманываю — я не думаю о партиях уже давно. Каким-то чудом мне удавалось выигрывать, хотя за игрой я вовсе не следил. Причиной тому она. Мой никотин, моя кислота — самый сладкий из существующих ядов.       Мне мастерски ставят мат, а я стараюсь прикусить щеку как можно сильнее, чтобы по лицу не расплылась невольная улыбка. Она радуется победе, а я радуюсь тому, что вновь получил свою дозу, только ради которой сегодня и заставил себя подняться с постели. — Вы сегодня молчаливы, Геральд. У вас все хорошо?       И вновь те страдания, что я люблю, пронзают душу. Режут вены, выпускают кровь наружу. Своей заботой ты калечишь меня, моя дорогая подруга. Разве с друзьями так можно?       Я лишь киваю, смотря, как ее тонкие пальцы переставляют ещё одну фигуру, бесповоротно оставляя меня в проигравших. — Шах и мат, Геральд.       Она ставит шах и мат моему сердцу. Загоняет в угол, не даёт отступить. Сама этого не осознает, но каждый день она выигрывает шахматную партию моей души. Я готов отдать ей короля без боя, только она не возьмёт. Она и не знает, что каждый день играет со мной в эту игру. — В этот раз ангелы победили? — спрашивает серафим Кроули, подходя к шахматной доске. Он хмурит брови, смотря на простейший мат, что мне виртуозно поставили. — Отчего же? — загадочно улыбается Мисселина. Ее улыбка — блеск флакона с живой смертью. — Фигуры-то черные.       Кроули недовольно передёргивает плечами. Он понял иронию, понял неозвученную, но очевидную мысль. Она ему не понравилась, но возразить он ничего не мог.       Выходя из кабинета, я смотрел в пол. Я тоже понял то, что пыталась сказать Мисселина. Она, как и я, не видит разницы в двух сторонах. — До свидания, Геральд, — говорит мне она на прощание.       Отважившись, я тянусь к ней и оставляю поцелуй на ее щеке. Чтобы вновь глотнуть кислоты, чтобы вновь обжечь руки сигаретами. — До следующей партии. С вашего позволения, завтра я тоже стану играть белыми.