После заката

Колеса гремят по дороге в своем мерном стуке, кибитку кое-где подкидывает на неровностях. Каждый толчок на ухабе отдается болью в ослабевшем теле. Тремор ползет вниз от локтей, сковывает мышцы, буквально вплетается во все существо. Правда, дрожи не заметно, ведь заведенные за спину руки зафиксированы надежными, крепкими оковами. Даже будь Леви в тонусе, со своей прежней Силой, вырваться из лап ВоенПола было бы сложно. Сейчас так вообще шансов нет. Не тогда, когда рядом с тобой сидят два шкафа, напротив еще двое, а по бокам от псевдо-кареты еще в районе 10 человек с УМП, можно говорить о побеге. Аккерман не двигается. Молчит, чуть сощурив глаза и повернув голову в сторону мутноватого окна, наполовину зашторенного. За стеклом мелькают солдаты с благородным Единорогом на спинах и их лошади, все упитанные и, как будто на подбор, белые. Точнее, светло-серые. Ханджи когда-то говорила, что чисто белых коней не существует, кожа под шерстью у них всегда темно-серая, как сталь. Еще дальше, если чуть присмотреться, можно заметить густой лес. Шумящий, прекрасный в своем движении. Задержать взгляд на чем-то конкретном не получается, они идут бодрым галопом. Деревья постепенно смазываются в однородную массу, рыжую, как хвост лисы. Трава под копытами и по обочинам дороги жухлая, чахлая, увядшая будто уже навсегда. А поверх лежит разноцветный ковер из листьев. Осень всегда нравилась Леви. Она яркая, красочная, дышащая грядущим перерождением. И еще ему всегда нравилось гулять в это время с Эрвином. Осенью сезон экспедиций заканчивался, многие ребята брали увольнительные, уезжали к родным и близким, поэтому в штабе оставались лишь заядлые холостяки. Работы становилось гораздо меньше, поэтому можно было расслабляться до весны. А еще можно было буквально силой вытряхивать Эрвина из формы и, взяв за руку, вести к конюшням. Как правило, никому из оставшихся не было дела до их коротких исчезновений. И уже после, на лошадях, они могли нестись вперед, все дальше и дальше по широкому тракту до Троста. Правда, в какой-то момент они сворачивали, оставляя проторенный путь за спиной и с головой погружаясь в еще высокие травы несжатых полей. Неслись к реке, ловя в волосах ветер и вдыхая безразмерными глотками свободу. А после лежали на сеновале, дурачились, играли с лошадьми и друг с другом. Даже купались когда-то, когда деньки были особенно теплыми, и воды речки текли спокойно, перекатывая камушки на самом дне. Эти воспоминания были теплыми, терпкими от всей нежности, что буквально щемила сердце. Леви улыбнулся краем губ, медленно прикрывая глаза. Боль отступила, а голова привычно опустела. Воспоминания позволяли вытеснять из себя страдания и сомнения, страхи и надежды. Оставалась лишь гулкая пустота, приятно обволакивающая своими темными крыльями. Конкретно сейчас вспоминался Эрвин. Растрепанный, с рыжими листьями в голове и с мальчишеской улыбкой на красивых губах. - Чего лыбишься, мразь? - Вопрос, заданный низким, противным по тембру голосом, вывел из приятной неги воспоминаний. Леви приоткрыл глаза, находя глазами источник. Да, не ошибся. Тот, что сидел напротив и правее, сейчас хмурился, набычившись. Амбал, даже по ощущениям не наделенный толикой ума. Идеальная машина для всех грязных дел. А уж как стелился пред высшими чинами, должно быть... Мерзкий тип, одним словом. Обычно такие взгляды Аккерман не терпел, пробивая в наглое лицо с ноги. Сейчас же ярости не было, лишь безвозвратно утраченный момент было жаль. Лицо Эрвина среди луговой травы постепенно стиралось с внутренней стороны век, рассеивалось, будто морок. А еще неспешно где-то внутри поднималось черное веселье. И этот вопрос позволил сцедить излишек желчи в словах. - Да так, радуюсь. Умирать буду в прекрасное время года. Для меня этого более, чем достаточно, уж поверь. - На губах застыла колкая усмешка, в то время как глаза оставались льдисто-холодными. Оппонент постепенно ломался под этим взглядом, можно было почти физически ощутить, как его корежит от ненависти и какой-то искристой злобы. Леви этого не понимал. Что он сделал, чтобы его так ненавидели? А еще он нагло врал. Умирать не хотелось до рези в глазах. Он хотел жить. А еще не хотел быть одиноким, когда его все же поведут на эшафот. Эта мысль была грязной, эгоистичной, но Аккерман не мог с собой ничего сделать, лишь изрека откидывал ее подальше от себя, как ядовитую змею. Хотелось хотя бы разочек увидеть Эрвина. Пусть даже украдкой. То, что командор попал в плен, или даже добровольно сдался, к чему и склонялся Леви, было известно всем. Эрвин обговаривал с ним такую возможность. Просил не убивать ВоенПоловцев. Просил защитить чертова Йегера всеми доступными способами. И вот теперь он, бравый Аккерман, сильнейший воин человечества, сидит среди врагов, связанный по рукам и ногам, выполнивший задание, но не спасшийся сам себя. Это даже смешно. Тем временем, похоже, здоровяк справился с гневом, вспомнив о наказе не калечить пленника больше нужного. Парламент хотел, чтобы «демоны» предстали перед народом целыми хотя бы внешне. Так было бы легче показать простым людям, что твари из Разведкорпуса не только не подчиняются власти, но еще и имеют поразительную силу. И живучесть. А значит убить их равносильно тому, чтобы обезопасить себя. - Хорошо, что сегодня вас обоих ждет виселица. Сразу двух мразей повесить — так мы хоть повеселимся. - Эта фраза насторожила. Леви, уставившийся до этого в пространство, теперь снова перевел взгляд на мужика. Точеная бровь чуть дрогнула в вопросительном жесте, а глаза присмотрелись внимательнее, почти прожигая тушу напротив. - О, так ты не знаешь. Помимо тебя сегодня казнят еще и вашего двинутого командора. Сразу двух ублюдков, уводящих людей на смерть за Стены. Больше, чем уверен, на городской площади будут раздавать алкоголь, а еще пускать любоваться на ваши гниющие трупы. Праздник будет большим. - Эта едкая, призванная вывести на гнев речь не произвела никакого впечатления. Точнее, даже противоположное. Сидевший до этого ровно, будто штык проглотил, Леви расслабленно откинулся назад, на мягкую подушку сиденья. В один миг сделалось спокойно. Эрвин будет рядом. И пусть сначала по телу пробежались страх и шок, которые буквально взвыли о предстоящей потере, он быстро успокоился. Они уйдут вместе. Это ли не лучший подарок для людей, которые и без того обречены на смерть? - Вот как. Что ж, не худшая из возможных смертей. - Голос был спокойным и сдержанным, хотя в серых глазах при этом читалось не только равнодушие, но и грусть пополам со странным облегчением. Солдат уже хотел продолжить сыпать тошнотворными подробностями предстоящей кары «демонам», но тот, что был явно старше и опытнее, придержал зарвавшегося напарника за плечо. Сразу же наступила тишина. Они постепенно въехали в черту города, сначала за окном кибитки мелькали халупы фермеров, а после, чуть погодя, каменные здания с резными колоннами и стрельчатыми окнами. Они уже близко к центру. По мере приближения к конечной точке, шум нарастал. Солдат не обманул, уже отсюда можно было понять, что на площади собрался практически весь город. Кибитка дрогнула и остановилась, замерла на месте. Шум усилился, как только дверь транспорта открылась. Леви, неспешно перебирая ногами и смиряя боль в теле, вылез из салона и осмотрелся. Солдат согнали столько, что ему даже стало лестно. Неужели он настолько опасен, как они думают? Правда, пробило это лишь на угрюмую усмешку. Его ткнули прикладом в спину, подобно лошади понукая двигаться вперед. Захотелось огрызнуться, но в какой-то момент стало резко все равно. Он увидел знакомую светловолосую макушку. Эрвин. Теперь хотелось сорваться, буквально вихрем подлететь ближе, вплавиться всем телом в своего командора. Очень скоро они поравнялись, почти притираясь боками друг к другу. Вокруг кишели солдаты, впереди была лестница на эшафот, а еще дальше слышались голоса людей. Вот только все это стало неважно. Мир сузился до маленького пятачка земли в тени будущей смерти и двух человек на нем. И именно в этот миг все остальное перестало иметь вес. Стали не важны многочисленные экспедиции, друзья и враги, заговоры и предательства. Это все отошло на второй план, ведь встреча сейчас, перед самой смертью, была одновременно высшим благом и самой злой шуткой мира. - Леви... - Голос Эрвина был пронизан слишком явным сожалением. Было ощущение, что он сейчас начнет спрашивать, говорить сам, строить планы и сыпать пригоршню нежностей за пазуху. Леви пресек все это. Хотелось покоя и тишины, которая бывает лишь тогда, когда спешить некуда и нечего терять. - Эрвин. Молчи. Все в порядке. - Кажется, в голосе отразилось что-то слишком явное, понятное лишь одному Смиту. Командор улыбнулся краешком губ, чуть прикрыв глаза и молча кивнув. Он все понял и не настоял, за что Леви был ему благодарен. Внезапно шум на площади стих, солдаты напряглись по струнке, будто стоя перед своими командирами. Над толпой пронесся голос, знакомый и какой-то чужой одновременно. Закклай. - Осужденным подняться на эшафот. - И Эрвина, и Леви одновременно двинули прикладом по спине. Аккерман, обернувшись, смерил того солдата, что приложил Эрвина, максимально убийственным взглядом, но ничего не сказал. Лишь молча двинулся вперед, оставаясь за правым плечом своего командора. И Леви казалось, что его место всегда было здесь. За плечом Эрвина. В жесте немого понимания и поддержки. Они подошли ближе, все еще конвоируемые ВоенПоловцами. Кто-то в толпе разразился гневными криками, а кто-то остался молчать. Последние, по ощущениям, были подавлены. И нерешительны. Сказать что-то отличное от слов толпы им не хватало смелости и духа, но и винить в этом их нельзя. Закклай медленно и без вкуса зачитывал приговор. Рядом с ним, на возвышении, стояли Дот Пиксис и Найл Доук. По их лицам нельзя было сказать ничего определенного. Оставалось лишь надеяться, что они хоть немного сочувствуют. -... Тем не менее, и бывший капитан Разведкорпуса Леви Аккерман, и бывший командор Разведкорпуса Эрвин Смит приносили пользу, пытаясь замаскировать ею свою ложь и желание вести людей своего корпуса к смерти. Они имеют право на последние слова... - Наступила гробовая тишина. Казалось, можно даже различить, как шелестят деревья на другом конце площади. Эрвин стоял молча, будто закаменев. Глянув на него краем глаза, Леви улыбнулся краем губ. По передним рядам людей, что могли рассмотреть выражения лиц, полетел ропот. Но скоро он затих. Расправив плечи, как однажды на параде, Аккерман сделал шаг вперед, вперив взгляд в толпу. Его глаза были одновременно направлены в определенную точку, но при этом поразительным образом упирались куда-то в пространство. Тряхнув головой, чтобы убрать пряди волос с глаз, Леви спокойно процедил, так, что его услышали почти все: - Мне жаль, что вы отказались от своей свободы. - Развернувшись спиной к онемевшей толпе, он подошел ближе к своему командору. Казалось, ко всему остальному он потерял интерес. Даже звучные щелчки затворов на ружьях ВоенПола его не остановили, угрозы он в них не чувствовал. Эрвин же смотрел не отрываясь, будто впитывая каждое его слово и жест. Леви, в свою очередь, казалось, что голубые глаза все еще хранят на своем дне памятные искры свободы и надежды. - Я пойду за тобой, Эрвин Смит. Даже если эта дорога приведет тебя в Ад. - Помнится, с таких слов началась его безоговорочная верность. Такой, видимо, ей и суждено было закончиться. В эти слова Аккерман вложил всего себя, все свои чувства, Силу и воспоминания. Это было его личное признание в любви, слова бесконечной верности и преданности, слова собственнического обладания и безоговорочной принадлежности. Слова, что выражали всю его суть. Леви стоял достаточно близко, чтобы услышать, как на мгновение сбилось дыхание Эрвина. Как судорожно он сглотнул, как тщательно всмотрелся в лицо его самого. Видимо, он принял это послание. По тому, какая нежность мелькнула где-то на дне голубых глаз, Аккерман понял, что был услышан. - А я дам нам цель и мечту, одну на двоих. И пойду с тобой за ней до самого конца, Леви. - Их слова могли показаться вычурными и высокопарными, но только им двоим была известна истинная суть вещей. Хотя, судя по тому, насколько несчастный сделался вид у Найла и насколько грустными глазами на них смотрел Пиксис, кто-то все же догадался. И пусть. Не сговариваясь, они потянулись друг к другу. Эрвин чуть склонился, а Леви, напротив, вытянулся вверх всеми оставшимися силами, даже, кажется, приподнялся на мысках. Они смазано притронулись губами друг к другу в почти целомудренном поцелуе, столкнулись носами, коснулись лбами, запечатлев в памяти этот миг как самый счастливый и, как ни прискорбно, последний. Толпа бесновалась. ВоенПоловцы ругались, растаскивая их в стороны силой и подводя ближе к петлям, привязанным к одной перекладине. -... Люблю... - Они выдыхают это почти одновременно, проникновенным шепотом, оставляя эти звуки только друг другу. Эти их последние слова не услышит никто, они будут принадлежать только им одним. До самого конца. Когда петля оказалась на шее, Леви скосил глаза в сторону Эрвина. Солнце, заходящее со стороны Смита, подсветило его красивый профиль, обняло лучами статную фигуру, позолотило пшеничные волосы. Эрвин же впитывал красоту Леви на фоне темнеющего неба, его Силу и верность, даруя то же самое в ответ. Они встретились глазами, еще раз попрощавшись и дав немое обещание найти друг друга. Даже в следующей жизни. Даже сквозь две тысячи лет. Чего бы это не стоило. Как только деревянный настил ушел из-под ног, Леви вскинулся, широко раскрыв глаза. Над ним сияла бесконечная лазурь, будто провожая в последний путь.