Пелена

       Он крепко прижимал к груди практически невесомый свёрток, стараясь сохранить для него всё возможное тепло. Потасканная маггловская куртка вовсе не защищала от холода и казалась до нелепого бесполезной в поднявшейся пурге. Если бы не наложенные заранее чары, вряд ли он сохранил бы способность двигаться.        Резкий порыв взметнул перед путником ворох снега, словно дикий зверь бросил ему мощную когтистую лапу. Человек остановился, посильнее прижал к себе свёрток и зажмурился наивно-доверчиво, как котёнок, не способный уклониться и избежать буйства стихии. Снежные волны накатывали на него и белые мокрые крупицы захлёстывали, будучи в этот момент действительно похожими на морской прилив. Комья снега липли к одежде и лицу, отдаваясь ощущением игл, пронзавших тело то там, то здесь. Кожа уже успела растерять остатки жара, и снег не растворялся, попадая на неё. Лишь округлые очки, защищённые согревающими чарами, упрямо продолжали топить налипавший на них снег, стекавший водянистыми разводами на щеки и вновь застывавший льдистыми дорожками, стягивавшими кожу. Могло показаться, что юноша плачет.        Свёрток в его руках завозился и издал пронзительный крик. Детское натужное рыдание вывело путника из оцепенения, и он, потерянно озираясь, сделал неуклюжую попытку укачать младенца. Вскоре, когда первобытный зверь, именуемый стихией, чуть затих, человек с ребенком продолжил своё неумолимое движение. Позже силуэт, поглощённый снежной белизной, исчез, уведя за собой и едва различимый в вое ветра надрывный детский плач.

***

       Гарри с тоской следил за снежной бурей, продолжавшей бушевать за окном. Окна и дверь едва заметно подрагивали, но он знал, что непогоде сюда не прорваться. Вглядываясь вдаль, он всё силился разглядеть хоть что-нибудь, но его глазам был доступен лишь снег, заслонявший обзор подобно бельму на глазу.        Тихое шуршание вырвало Гарри из размышлений, и он взглянул на свою ношу. Ребёнок спал. Уставившись в окно, путник подумал об измождённой женщине, чьи тусклые волосы походили на беспорядочный колтун, а кожа сливалась со снегом и цветом, и исходящим от нее холодом. Едва шевеля губами, она, словно мертвец, тянула к Гарри тонкие истощённые руки.        Возможно, Гарри мог бы её спасти, возможно, ему стоило взять их обоих...        Ребёнок проснулся и заплакал. Гарри снова вспомнил его мать, изломанную и накрытую снежным саваном, с усилием втягивавшую ледяной воздух через окровавленный рот, пытавшуюся сосредоточить на нём взгляд едва ли живых раскосых глаз.        — Тише, тише, — Гарри порывисто прижался к макушке дитя сухими губами и замер. Младенец неистово заревел, ощутив, как соленые капли окропляют его лицо. Юноша неподвижно вслушивался в душащие ребёнка рыдания и вой ветра за окном. Вокруг всё ещё не было ничего, кроме метавшейся из стороны в сторону белизны.        Слабой магии Гарри едва хватило, чтобы искупать младенца и наколдовать тому приличную люльку. Затихший ребёнок выглядел мило, вновь захлестнуло желание обнять его, выразить нежность.        Отчего-то Гарри тосковал. Ему хотелось броситься на поиски той женщины, но он знал, что пурга не позволит её найти. Наверняка её уже погребло в снежном кургане. Скрипучий дом отзывался на переживания хозяина шумом старых прогнивших досок, обуреваемых снегом. Буря показалась Гарри нескончаемой, и он вновь украдкой посмотрел в окно. Ничего не менялось.        — Том, — имя, в последний момент переданное ему устами измотанной умирающей женщины, холодило губы. Том Марволо Риддл. Это имя кубиком льда перекатывалось на языке, жгло нёбо и щёки морозом. Редкое имя звучало привычно и правильно, словно долгие годы жило у него на кончике языка, в любой момент готовое сорваться с него и осесть на губах. — Том, прости меня.        Гарри чувствовал горький привкус. Тоска отвоёвывала всё большее пространство в его мыслях, и Гарри удивлялся, как много печали может вызвать тонкий мимолётный образ худой женщины с бледными, будто полупрозрачными, руками жнеца. Всепоглощающее раскаяние.        Когда он взял ребёнка на руки, ему показалось, что это чувство куда более глубокое, чем он сам осознавал. Вглядываясь в лицо Тома Риддла, Гарри ощущал смутную тревогу и ещё более сильную печаль. Он накрыл губами его лоб, как уже делал прежде, и, не отрывая рта от бледной горячей детской кожи, зашептал:        — Теперь мы будем жить вместе, и я позабочусь о тебе, обещаю. Я стану твоей семьёй, и мы будем жить в этом доме. Ты не будешь по ней скучать, тебе не будет больно, потому что у тебя буду я, хорошо? Ты вырастешь, и я научу тебя тому, что знаю сам, мы не будем одни...        Пылкая речь замерла на его губах. На секунду ему показалось, что он забыл о чём-то важном. Бледная бесформенная мысль пульсировала на краю сознания, но у него так и не получилось выхватить её. Вдруг он встал, опустил кокон с ребёнком в кроватку, и не давая себе времени на обдумывание, подошёл к двери и с силой распахнул её.        Мороз немедленно забрался под одежду, но Гарри, прикрывая лицо от снежного потока, болезненно скривившись от холода и ветра, тщательно вглядывался в снежное марево перед собой. Он вслушивался в яростный шум непогоды, вновь силясь расслышать в нём то мимолётное       что?        Он глупо смотрел перед собой в покрытую мельтешащими снежными хлопьями ночную серость. Ветер трепал его одежду и волосы. Секундный морок ослаб, и Гарри растерянно пытался вспомнить, что же такое ему почудилось в завывании ветра и метании снега. Крохотный младенец, будто уловив что-то недоброе, неестественное, закричал натужно и пронзительно. Гарри, испугавшись — себя, своего порыва, своих мыслей и чувств, того, что мог застудить мальчика, того, что зачем-то хотел ступить в бурю, — поплотнее захлопнул дверь и поспешил к Тому Риддлу.        Только мечущиеся в ярости снежные комья были свидетелями того, как бледный встрёпанный юноша с нежностью и тревогой баюкал кричащего ребёнка.

***

       — Гарри, — она снова позвала его и взяла за руку, впрочем, сразу же испугавшись своего действия и отпрянув. Даже гриффиндорцы боялись того, что было запечатано в этом человеке.        Она постоянно приходила сюда. Просто сидела рядом с кроватью и смотрела. Долго, пронзительно, тоскливо, словно побитая голодная собака. В комнате почему-то каждый раз было холодно, и девушка помнила, как Гермиона объясняла ей, что это само его тело источает аномальный мороз.        Каждый раз Джинни дрожала, но принимала сковывавший холод, как единственное, что ещё могла получить от бессознательного Гарри, охваченного мороком. Им было запрещено прикасаться к нему, и посещения тоже были строго ограничены.        Если бы не Гермиона, её бы вообще сюда не пустили.        — Гарри, я... — слова застряли в горле. Она не могла спокойно говорить, ей всё время казалось, что он услышит и запомнит всё, что будет ею сказано. Она видела его воочию и знала, на что тот способен. Иногда ей всё ещё снился василиск, и тогда она вздрагивала всем телом, просыпаясь и хватаясь за сердце, чтобы убедиться, что оно всё ещё бьётся.        Тук-тук. Тук-тук. Тук...        — Гермиона обязательно придумает что-нибудь, — Джинни сглотнула. Её глаза были красными-красными. — Никто ещё не сталкивался с подобной магией, и, конечно, нужно время, но ты и сам знаешь, какая она упорная, да?        Тишина.        Она ещё долго сидела и всматривалась в болезненное лицо почти безжизненно лежавшего Гарри, стараясь запомнить его черты. Каждый раз в ней оставалось всё меньше сил, чтобы приходить сюда, и, скрупулёзно вглядываясь в Гарри, она сама не знала, хватит ли ей мужества увидеть его снова.        — Ну, я, пожалуй, пойду, — Джинни встала и через силу улыбнулась. Болезненно и ярко. Краешек её губы треснул, но она не заметила. Ослепительная улыбка была актом крайнего бессилия. Единственным его проявлением, которое она позволяла себе, находясь в этой комнате.        Тишина.        Джинни встала и, не оглядываясь, вышла из комнаты, опутанной вязью всевозможных чар, сплетениями рун и цепями мудрёных приборов. Дверь, выпустив посетителя, мгновенно уплыла ко множеству других неотличимых друг от друга дверей Отдела Тайн.        Лишь немногие знали, что за одной из них — в беспамятстве раскинувшийся на белой простыни Гарри Поттер, заперший в своём сознании неистребимое чудовище.        Ставший живой клеткой для последнего осколка искажённой, раскуроченной души Тома Риддла.