Lie With Me / Солги со мной

      – Ты думаешь, мы должны что?        Снежинка опускается на обнаженное плечо Гермионы. Ее сверкающее бордовое платье, возможно, одна из самых красивых вещей, которые она когда-либо носила, мало защищает ее от непогоды, пока она стоит у входа в Хогвартс и спорит с Драко Малфоем.       – Ты слышала мою мать. Она выглядит такой счастливой впервые за последние годы. Он говорит это так, как будто такие вещи очевидны.        – Она плакала.       – Это были слезы восторга, поверь мне. Рот Малфоя искривляется, прежде чем он стряхивает с себя верхнюю одежду и предлагает ей свой плащ. – Ты, должно быть, замерзла.       Комфорт превыше гордости; она принимает его.       – Я бы не замерзла, если бы нам не приходилось скрываться от лишних глаз и сплетен. И теперь ты хочешь— чего? Просто продолжать?       Взрослая жизнь Гермионы означала много переживаний. Война закончилась? Она продолжает. Ее отношения закончились? Она продолжает. Ее оптимизм по поводу скорой реформы в министерстве закончился? Она продолжает.       В середине святочного бала целый зал, полный друзей, знакомых и незнакомых людей, ошибочно посчитали, что у нее с Малфоем бурный роман? Возможно, ей не стоит больше продолжать.       – Они рады за нас, Грейнджер.       – И это, по правде говоря, очень неожиданно.       – Ты видела, как Скитер обсуждала заголовки сама с собой? Это будет в завтрашнем Пророке, независимо от того, что мы сделаем сегодня вечером. Старая Дева Гермиона Грейнджер и Воинственный Холостяк Драко Малфой Нашли Свою Любовь в этот Праздничный Сезон! Она, наверное, пишет это в туалете, пока мы разговариваем.       – Это маленькое недоразумение не станет рождественской новостью. – Пауза. – И я не ‘старая дева’. Я очень занятой государственный служащий, мне еще нет тридцати, спасибо.       – Не смотри на меня так, Грейнджер. Я такого и не говорил, но Скитер несколько раз за эти годы использовала эту аллитерацию.       А Молли Уизли имела склонность повторять эти слова после одного слишком большого бокала эльфийского вина, слегка плача и причитая о своих опасениях, что Гермиона умрет в одиночестве.       Это могло бы быть трогательно, если бы не было так ужасно оскорбительно.        – Я не думаю, что это разумная идея — позволить всем этим людям думать, что мы... мы вместе. Или что-то в этом роде.       Абсурдность приводит ее в замешательство.       – Я думаю, у них сложилось впечатление, что мы решили сделать эффектное заявление о характере наших очень серьезных романтических отношений.       – Откровенно нелепый вывод, который можно сделать.       – Ну, я думаю, ты сама виновата в этом... Нет, не ругайся на меня. Ты пригласила меня на танец.       – Я спасала тебя. Это был акт доброй воли.       – Мы не виделись почти десять лет, мы никогда и близко не были в хороших отношениях, и твой первый порыв, когда мы оказались вместе в одной комнате, – это вскочить и спасти меня от неуклюжей партнерши по танцам, которая растоптала мои пальцы ног?       Язык Гермионы прилип к небу, блокируя отрицание похожее на ложь. Малфой рассмеялся, дыхание вихрем пронеслось между ними, заметно подрагивая на холоде. Почти серебристое, сверкающей.       – Чертова Гриффиндорка. Ты ведь именно это и делала, не так ли? Я вполне способен сам отбиться от цепких лап, рыщущих в поисках моего фамильного золота. Я занимаюсь этим уже много лет.       — Это не... – она замолкает. Шампанское бурлило в ее крови; она чувствовала себя легко, игриво и странно обнадеженной, когда только увидела его в Большом зале. Она должна была веселиться, расслабляться. У нее было целых три выходных дня – подряд – в связи с праздниками, и этот торжественный вечер встречи выпускников стал тем событием, на которое она возлагала все свои надежды, чтобы развеяться.       Когда она заметила его, волосы Драко Малфоя сначала шокировали ее. За эти годы она забыла, насколько он абсурдный блондин.        Но еще большим потрясением стало заметное отсутствие негодования, смешивающегося с шампанским в ее крови. Она помнила ненависть, чувствовала тошноту при виде его: ужасное сочетание жалости, отвращения и страха. Все это исчезло. Вместо этого – нечто вроде чистого листа, который еще предстоит заново исписать.       И это было восхитительное чувство. Доказательство того, что время залечивает все раны, предположила она. Он был просто мужчиной, стоявшим в другом конце комнаты, взрослой версией мальчика, которого она когда-то знала.        – Я выпила немного вина, а ты выглядел так, как будто нуждался в помощи. Я ничего не пыталась доказать. За исключением, возможно, того, что некоторые вещи могут остаться в прошлом.       Когда он заговорил, его рот был по-прежнему плотно сжатым, а глаза - суженными.       – Независимо от того, как мы в это влипли, сейчас там целая толпа людей, которые, похоже, думают, что у нас какие-то ужасно серьезные, доверительные отношения, достойные публичного признания.       – И ты хочешь позволить им продолжать так думать? – Она скрестила руки на груди, сдерживая дрожь.        Напряжение на лице Малфоя изменилось: от сведенных бровей и сжатых губ до чего-то теплого, несмотря на холод. Он делает еще один вдох.       – Послушай, Грейнджер. Я не преувеличивал. Моя мать — с тех пор, как умер мой отец. Ну, она была... то есть, она беспокоится за меня. – Снежинка приземляется на его щеку, тает на светлой коже, когда он пытается преодолеть что-то поразительно уязвимое. – Я понимаю, что это потенциально очень большая просьба...       – Она настояла, чтобы я осталась на ночь. С тобой. И с ней. В ее доме. Так что я могу присоединиться к вам за завтраком завтра утром. В то самое завтрашнее утро, которое приходится на Рождество.       – Она больше не живет в поместье. Если это тебя хоть как-то утешит.       – Это... так и есть, на самом деле. Но Малфой...       – Может быть, тебе стоит попробовать называть меня Драко. Для видимости и все такое.       Она не собирается фыркать. – Конечно, как только ты начнешь называть меня Гермионой.       Его брови приподнимаются, но на лице нет подозрительности. Это больше похоже на скрытое веселье. В уголках его глаз появляются морщинки, губы кривятся в подобии ухмылки. Это почти, почти похоже на то, что они могут вместе пошутить.       – Гермиона.       Ее собственное имя – словно одеяло против холода, неожиданно теплое.       – Это было не так уж сложно, – продолжает он. – Я понимаю, что с твоей стороны очень мало мотивации, чтобы подыграть мне, но если есть что-то, что я могу предложить, чтобы убедить тебя рассмотреть...       – Рождественский обед с Уизли.       Он моргает. – Прошу прощения?       – Если я вернусь на этот прием и буду вести себя так, будто мы пара, чтобы сделать счастливой твою мать и, по какой-то причине, остальных людей в этом зале, я думаю, мне понадобится, чтобы ты присоединился ко мне завтра на обеде в Норе, чтобы Молли Уизли прекратила изводить меня разговорами о том, что я должна остепениться.       – Ты хочешь, чтобы я добровольно вошел в дом семьи Уизли? Ты надеешься проклясть меня в качестве рождественского подарка себе?       – Они будут вести себя хорошо, если я их об этом попрошу. И не стоит недооценивать отчаяние Молли. Она может даже глазом не моргнуть на то, кто ты такой, пока думает, что я не обречена умереть старой девой. Это очень специфическая ее привязанность.       – Так ты останешься у моей матери сегодня вечером и присоединишься к нам за завтраком утром? А потом я брошу вызов львиному логову вместе с тобой? – Он излагает краткое изложение их нелепой сделки, как будто это не что иное, как банальный факт.       Гермиона вздыхает. – Отлично. Не то чтобы у меня были другие планы, кроме как пить глинтвейн перед моей рождественской елкой после этого.       – Восхитительно. Вместо этого ты можешь выпить любого дорогого десертного вина, которое моя мама достанет перед нашим уходом.       Их странно бесстрастная сделка дрейфует на снежинках между ними.        – Хорошо, – наконец говорит Гермиона, снимая с плеч его плащ и возвращая его ему. – Твоя мама действительно выглядела очень счастливой, несмотря на слезы.       – Я полагаю, что последние несколько минут она потратила на то, чтобы успокоиться.       Гермиона не может удержаться от легкого смешка. – Все это немного абсурдно, не так ли?       – Чрезвычайно. Он отвечает на ее улыбку. – Но это гораздо интереснее, чем когда мне топчут пальцы на ногах. Ты не такой уж плохой партнер по танцам.       – Слова, которые, я уверена, никто не ожидал услышать в нашем разговоре.       – Я люблю, когда меня удивляют. Очень по-слизерински. Пойдем, ослепим зал, полный наших друзей и бывших одноклассников, чтобы они поверили, что мы безнадежно влюблены?       Он предлагает ей руку, и, в самый необычный для Гермионы момент, она принимает ее, почти осмелев от волнения по поводу чего-то глупого, чего-то смелого и немного безрассудного на ее горизонте.               

—

              Драко демонстрирует их в Большом зале до конца вечера: артист, глубоко преданный своей роли в пьесе, потворствует активно участвующей публике.        Это поразительно увлекательно: смеяться, когда он смеется, предаваться тому, что должно выглядеть как общие, тайные улыбки, и погружаться в случайные прикосновения.       Он подходит к этому стратегически, вступая в безопасную, легкую беседу с давними знакомыми, а затем увлекая их в несколько танцев, чтобы избежать разговоров, которые никто из них не хочет вести.       – Похоже, Гарри идет сюда, – предупреждает Гермиона, потягивая новый бокал шампанского.       Драко с размаху вырывает его у нее из рук. – Я полагаю, это означает, что мы снова танцуем. Сюда, дорогая.       Ее смех искренен. Ей весело.       Драко – прекрасный танцор, ведущий с мягким напором. За ним легко следовать.       – Пэнси смотрит на нас, – шепчет он ей в волосы.       – Значит ли это, что мы танцуем и следующую песню или заканчиваем?       – Я думаю, мы продолжаем танцевать. Она может быть немного агрессивной, и я не уверен, что у меня хватит на это сил так поздно вечером.       Гермиона следует за ним, пока он ведет их по запутанному коридору чистокровных, известных ей только по многочисленным сборам средств в Министерстве, которые ей приходилось посещать на протяжении многих лет.       – Гарри сейчас разговаривает с Роном, – говорит она, заметив своих друзей из-за плеча Драко.       – Если я завтра буду присутствовать на встрече с ними, разве тебе не придется объяснить это в любом случае?       – Да, но я сказала им, что буду сегодня одна, и думаю, что выпила достаточно вина, чтобы моя способность к правдоподобной лжи пострадала.       – Легко. Ты не была готова признаться, что будешь со мной.       – Даже несмотря на то, что мы якобы планировали это очень публичное разоблачение?       – Бесценный сюрприз. Ты хотела защитить его.       – О, я это сделала, не так ли?       – Ты ужасный романтик.       Гермиона подавила смех, уткнувшись в его плечо.       – Все в порядке, – говорит она. – Я тоже. Мы отвратительно слащавы, все наши друзья возненавидят нас.       – Я бы сказал, что верю в это, если бы не тот факт, что несколько из них, как твоих, так и моих, показали нам пальцы вверх, произнесли поздравления и подарили несколько тревожно-маниакальных улыбок.       – Наши друзья не могут не хотеть видеть нас счастливыми. Это очаровательно.       – Ты очаровательна.       Это ускользает от нее, подкрепленное вином и по-настоящему приятным вечером.       – Ты тоже совсем не такой, каким я тебя помню.       Его вкрадчивая улыбка пронзает ямочку на щеке.       Она шлепает его по груди. – Тогда мы были детьми.       – И там было дело о войне.       – Не идеальные обстоятельства, нет.       – Я бы сказал, что нет. Затянувшаяся травма тоже была не очень приятной, но у нас все в порядке, ты не находишь? Я вижу тебя в газетах по крайней мере раз в неделю. Похоже, ты собираешься перестроить это Министерство в одиночку, если потребуется.       Она вздыхает. – Похоже, я действительно должна. А чем ты занимался все эти годы? Наслаждаешься жизнью богатого бездельника?       – Более или менее. Даже после всех компенсационных выплат в наших хранилищах осталось слишком много золота. Я инвестировал в страстные проекты, как их называет мама.        – Ох? И что это за твои страстные проекты?       Он на мгновение колеблется. – Я полагаю, это то, что ты бы знала обо мне, если бы мы были безумно влюблены друг в друга.       – Образы становятся все ярче.       – Я предан этому фарсу. И тебе, моя дорогая.       Он кружит ее.       Она морщит лицо, когда поворачивается к нему спиной, грудь к груди. – Я думаю, что мы достигли верхнего предела нормы сладости.       – Мы слащавы, я же тебе говорил. У всего мира будут болеть зубы от того, как мы отвратительно счастливы.       – Сильно проявляется?       – Возможно, немного. Но чтобы ответить на твой вопрос – я понимаю, как ты уже успела забыть спросить, отвлеченная моими романтическими уловками и все такое – но я жертвую в основном в несколько различных благотворительных и некоммерческих организаций. Отделение для лечения повреждений от заклинаний в больнице Святого Мунго, некоторые проекты по восстановлению после войны в самом начале. Существует благотворительная организация, занимающаяся коррекционным образованием для магглорожденных после их поступления в Хогвартс, летняя программа, которая обучает их миру волшебников до того, как они так неожиданно попадают в него.       Сердцебиение Гермионы колотится в груди, стучит под кожей, предвкушение так похоже на тревогу, что она не уверена, какое чувство больше похоже на это.        Их танец замедляется, музыка стихает. Все признаки указывают на то, что вечер подходит к концу.        – Мне это знакомо. – Она не может не смотреть прямо на него, когда говорит это, голос тихий, брови настойчиво сходятся в знак замешательства или, возможно, удивления. – Я раньше работала с ними волонтером.       Давление руки Драко на ее талии меняется, уводя их все замедляющийся танец от центра танцпола.       – Тогда удивительно, что наши пути до сих пор не пересеклись. Вложение денег в образование магглорожденных казалось чем-то вроде достойного искупления для семьи Малфой. Не то чтобы чего-то когда-нибудь было достаточно.       Гермиона наклоняет голову, удивление пробирается на поверхность ее кожи. Легко и ярко, как шампанское, снежинки и безрассудная нелепость позволить целому залу, полному знакомых, поверить, что они влюблены.       Она решает, что неплохо немного пожить настоящим, и прислоняется к Драко, пока они участвуют в представлении для снежных вихрей и фестралов, ожидая карету обратно к точке аппарации в деревне Хогсмид. Приятно оставить прошлое в прошлом. Чтобы продолжать.        – Спасибо тебе за это, – неожиданно тихо говорит он, когда они выходят из кареты. – Мама убеждена, что она нездорова.       – Убеждена?       – С тех пор, как умер отец. Она всегда была немного хрупкой, но я думаю, именно поэтому она была так рада видеть меня с кем-то. Она боится, что оставит меня одного. Хотя для ясности, ее целители утверждают, что она совершенно здорова для своего возраста. Она просто... ужасно волнуется.       Сердце Гермионы сжимается, сильный удар сочувствия отдается у нее под ребрами. Он болит у нее за грудиной. Она не думает, просто протягивает руку и скользит по щеке хмурого мужчины. – Тогда, может, нам пойти и сделать ее счастливой?       – Ты не будешь возражать, если я ужасно увлекусь? Она будет ожидать, что я буду довольно заботливым.       – Ты хочешь сказать, что до сих пор не увлекся?       – Ах, возможно, прикосновение.       – И это то, чего она будет ожидать от тебя?       Драко протягивает руку. Он наклоняется ближе, склоняясь над ней в элегантной, собственнической, подавляющей манере.       – Мужчины Малфоев, – шепчет он. – Несмотря на все наши недостатки, мы любим очень сильно.       Дыхание Гермионы застревает в горле, подавленное пристальным взглядом, устремленным на нее сверху вниз. – И сильно ли ты любил в своем воинственном холостяцком образе жизни?       – Не так сильно, как я могу, нет.       В какой-то момент они исчезли.               

—

              Купающийся в серебристых лучах лунного света и сверкающий под одеялом свежевыпавшего снега коттедж Нарциссы Малфой на побережье поражает воображение Гермионы даже в темноте.       Драко не преуменьшил. Он также не преуменьшил свое представление. Довольно любящий было преуменьшением.        Он вводит их в дом своей матери, прижимая руку к пояснице Гермионы, и такая теплая, ласковая улыбка озаряет его черты, что Гермионе приходится напомнить себе, что это постановка, сценический спектакль.       Ей очень легко потерять себя в широкой улыбке и ласкающем взгляде Драко Малфоя.        Чтобы вновь обрести опору, их беседа у камина с Нарциссой становится чем-то вроде соревнования, возможностью для Гермионы вызвать у него те же эмоции, которые испытывает она сама.       Нарцисса спрашивает, как они вновь встретились после всего этого времени, и Гермиона позволяет своей руке лечь на верхнюю часть бедра Драко, как раз на той стороне, где это бывает непринужденно. Она рисует руны на его брюках.       Драко рассказывает прекрасную историю об извинениях и прощении, о первых свиданиях и первых поцелуях, обхватывая ее за плечи, кончиками пальцев касаясь ее обнаженного плеча. Она наклоняется к нему, прижимаясь.       Гермиона хвалит дом Нарциссы и качество эльфийского десертного вина, которое они пьют. Пока Нарцисса сияет, Гермиона поворачивается к Драко и шепчет ему на ухо аналогичный комплимент о том, какой прекрасный вечер она проводит. Это не что иное, как правда.        И когда пришло время уходить в спальню, Гермиона прижалась к Драко, чувствуя его поддержку и уверенность, когда он вел их в их комнату.       Их комната.        Та, которую Нарцисса ожидает, что они разделят, потому что, конечно, она этого ожидает, учитывая, что последние несколько часов они вели себя как любовники. Гермиона полагает, что ей и Драко уже около тридцати, и они великолепно продемонстрировали, что им приятны физические прикосновения. Любой бы ожидал, что они будут спать в одной комнате.       Кроме Гермионы. Это даже не пришло ей в голову, она была слишком увлечена всеми этими прикосновениями, улыбками и заговорщицким тоном, когда делишься с кем-то секретом.       Драко закрывает за ними дверь, но не сразу освобождается от ее прикосновения. Они все еще держатся. Это стало удобным.       – Я буду спать на тахте, очевидно.       Гермиона качает головой. – Конечно, нет; это твоя комната. Это бархатное чудовище выглядит достаточно просторным для меня.       – Чудовище? Что если я скажу, что это мой любимый предмет мебели? Очень сентиментальный. Даже любимый.       Она проходит с ним дальше в комнату, игривость вырисовывает на ее лице почти постоянную ухмылку. – Я бы сочла себя умеренно обеспокоенной, узнав, что у тебя возникла эмоциональная связь с диваном.       – Это тахта.       Мерлин, у него милая улыбка.       – Семантика.       – Знаешь, – начала Гермиона, все еще стоя почти вровень с ним, – это было самое веселое, что со мной было за долгое время. Даже если все это было напоказ.       Выражение его лица меняется, беспокойство появляется на его лице. – Гермиона, я должен воспользоваться этой возможностью, чтобы извиниться—       – Все в порядке, – говорит она, прижимая ладонь к центру его груди. – Я понимаю, что тебе кажется, будто ты должен официально извиниться, но я только что провела удивительно прекрасный вечер в твоей компании, и ты был исключительно приятным, хорошо воспитанным взрослым человеком. Я не заинтересована в том, чтобы твои детские убеждения и поступки были направлены против тебя. Ты явно эволюционировал.       – Это очень великодушно с твоей стороны, тем более, что ты ввязалась в эту маленькую авантюру ради нежных чувств моей матери.       Она не уверена, что заставляет ее сделать это, но ее рука на его груди скользит вверх, через плечо, цепляясь за его верхнюю парадную мантию. – Тебе должно быть жарко в этом, – говорит она. Она поднимает другую руку, задерживает ее на мгновение, прежде чем спустить мантию с его плеч.        – Ты пила вино на приеме.       – Да.       – Сколько? – спрашивает Драко.       – Я была почти полностью трезва к тому времени, как мы прибыли сюда.       – А десертное вино, которое подавала моя мать?       Гермиона сглатывает. Лицо Драко кажется очень близким к ее собственному. – Я только пригубила. Вообще-то я не очень люблю десертные вина, но я не хотела показаться грубой.       – Я тоже нахожу себя очень трезвым.       – В состоянии контролировать все свои функции?       – Похоже, большинство из них. Его дыхание касается ее щеки.       – К сожалению, я думаю, что мне нужны все из них.       – О, действительно? Для чего? – Он слегка выпрямляется, просовывая серебряные запонки в отверстия из хлопка.       Это оказывает такой же эффект, как и полное раздевание. На мгновение кислород полностью покидает ее.        Гермиона едва удерживается, чтобы не прочистить горло. – Мы провели очень приятный вечер, и в нашем распоряжении эта комната с одной кроватью, и да, конечно, мы могли бы трансформировать эту тахту и сделать ее больше, и каждому было бы очень удобно – ее взгляд переместился на кровать рядом с ними – или мы могли бы разделить кровать и... насладиться нашим вечером немного больше.       – Ах, так вот почему тебе нужны мои функции.       – У меня нет привычки использовать в своих интересах бедных, опьяненных вином людей, которые притворяются, что влюблены в меня по уши.       – Нет, конечно, нет, и у меня тоже. – Он снова наклоняется к ней ближе. – Если я тебя поцелую, – начинает он, – это все еще будет частью представления?       – Я не вижу здесь зрителей.       – Немного рановато обсуждать извращения, но сейчас я скажу, что эксгибиционизм - это не совсем мое. Я немного эгоистичен, не люблю делиться.       Она почти смеется. – Я тоже единственный ребенок.       Она ловит проблеск его усмешки, прежде чем он наклоняется и преодолевает оставшийся, бесконечно малый промежуток между ними, прижимаясь губами к ее губам. Поразительно, насколько знакомым кажется это ощущение, как будто странный вид экспозиционной терапии уже помог ей привыкнуть к его прикосновениям. И хотя его рука на ее талии и другая, сжимающая ее челюсть, кажутся знакомыми, эта знакомость не приглушает желания, вспыхивающего на поверхности ее кожи.       Гермиона обхватывает его за плечи, проводя руками по идеально уложенным волосам Драко; ей очень нравится идея немного поиздеваться над ним, найти неидеальные детали того, что было чрезвычайно безупречным представлением их вечера.       Выступления хороши, но она гораздо больше наслаждается реальностью.       Особенно потому, что реальность теперь включает в себя то, как он притягивает ее тело к своему, как скользит его язык по ее собственному, и прилив тепла переполняет ее чувства.        Кончики его пальцев пульсируют на ее коже, давят на челюсть, словно он пытается сдержать себя, возможно, удержаться от того, что стремительно разворачивается в этой прекрасной комнате, которую им суждено разделить.       Гермиона отстраняется, встречает его взгляд, который, как она надеется, выглядит как озорство, нечто жаждущее, и поворачивается. Она бросает на него взгляд через плечо.       – Не поможешь мне с молнией?       Это простой вопрос, который легко решается с помощью заклинания. Но заклинания не заставят ее трепетать так, как, как она подозревает, это сделают его руки.       – Конечно.       Только он не делает этого, не сразу. Молния начинается только на середине спины; это был ее моральный компромисс с этим платьем. С высокой горловиной и низкой спиной, она чувствовала себя одновременно и достаточно смелой, и уместно одетой в обстановке, где помимо ее друзей и одноклассников будут присутствовать несколько ее коллег.        Он перебирает несколько выбившихся локонов на ее плече, а затем кончиками пальцев касается ее шеи. Медленно, его пальцы спускаются вниз, следуя по ее позвоночнику с настолько легким касанием, что она почти делает шаг назад, только чтобы усилить давление.       Вместо этого она дрожит, затаив дыхание в глубине легких, и ждет.        Он находит молнию, тянет ее вниз, а затем его руки снова поднимаются вверх, более грубо. Жадные ладони прижимаются к ее ребрам, позвоночнику и лопаткам, прежде чем он останавливается, пропуская пальцы под бретельками ее платья.       – Нормально?        – Очень даже.       Ее платье оседает у ног; рот Драко находит ее шею, осыпая поцелуями горло, руки касаются ее кожи. Гермиона откидывает голову назад, прислоняясь к его плечу. Она растворяется во всех местах, где блуждают его руки.        Уже не представление, и, конечно, без зрителей, но все же есть что-то идеально хореографическое в серии следующих действий. Спектакль или танец, Гермиона не знает, ей все равно.       Опускаясь на кровать.       Скользя между простынями.       Снимая с них оставшуюся одежду.       Тихие разговоры шепотом на губах и коже. Между вздохами.        – Что тебе нравится?       – Немного медленнее.       – А как насчет моего рта?       – Я настаиваю.       – Ты можешь кончить вот так?       – Боги, да.       Это чуждо и невероятно – отпустить себя. Когда он прижимается к ней, щеки Гермионы горячие и раскрасневшиеся от одышки, от того, как он завел и распалил ее.        Иногда ей кажется, что секс уменьшает ее, разделяя на половинки и еще на половины, сосредотачиваясь на отдельных ощущениях и одиноких мыслях: конкретном толчке удовольствия, который поможет ей кончить, конкретной фантазии, которая удерживает ее в моменте.       В постели Драко открывает ее, расширяя ее своим напором. Дело не только в трении, возникающем каждый раз, когда его бедра встречаются с ее, но и в том, как его пальцы впиваются в ее кожу, как он жарко дышит ей в ухо, шепча о том, как он хочет увидеть, как она кончает.        Это заставляет ее пошатнуться, грудь вздымается, охваченная им так быстро и полностью, что оргазм застает ее врасплох, вырывая из ее горла удивленное хныканье.       Драко замирает, его лицо оказывается на одном уровне с ее лицом, а черты Гермионы искажаются: глаза зажмурены, рот приоткрыт. Он застонал, когда она начала расслабляться, ее глаза открылись.       – Трахни меня, – выдыхает он с ухмылкой. – Сделай это снова. Пожалуйста, сделай это еще раз. – Он возобновляет толчки. – Я собираюсь заставить тебя сделать это снова. И снова, и снова, и снова.       Гермиона едва успевает перевести дыхание, упираясь руками в его плечи, впиваясь ногтями в его кожу, прежде чем он снова заводит ее.        – Драко, – говорит она. Мольба об освобождении или облегчении, она не уверена.        – Я знаю, – это все, что он говорит, когда одна из его рук опускается под ее задницу, ниже, к задней части бедра, поднимая ее ногу выше. – Давай, Гермиона. Еще один раз передо мной? Мне нужно увидеть это снова. Боги, ты великолепна.       – Если ты продолжишь, — она сглатывает, — вот так, — она глубже впивается ногтями в его плечи, и он шипит, — Я сделаю это. Вот так, о боже—       На этот раз он не останавливается. Вместо этого он опускает свое лицо к ее шее: целует и сосет, кусает и лижет, пока все напряжение, державшее ее в напряжении, не растает в отблесках очередного оргазма.        Она поворачивает голову, находит его лицо и притягивает к себе для томного поцелуя, чувствуя себя чем-то вроде лужи в его постели. Она проводит ленивыми пальцами по его волосам, проводит успокаивающие круги по вмятинам в форме полумесяца, которые она оставила на его коже.       – Теперь ты, – говорит она. – Я хочу увидеть тебя тоже.       Тот факт, что он ворчит, а не говорит ей, что он уже близок, и когда он все-таки кончает, руки снова закрепляются на ее бедрах, она целует его, чувствуя тепло, усталость и восхитительное насыщение после долгой ночи игры в близость.       Это намного лучше.               

—

              Гермиона просыпается в рождественское утро от поцелуев в ключицу от последнего мужчины на земле, с которым она могла бы провести свой праздник всего двадцать четыре часа назад.       Она не может заставить себя пожалеть об этом. Особенно не тогда, когда она вытаскивает из постели очаровательно сонного Драко Малфоя, намыливает его в своем по-дурацки роскошном душе и целует его у холодного, скользкого кафеля пока они оба не начинают задыхаться.        Она снова оказывается в его постели, капли воды смачивают его простыни. Она почти не возражает, пока она качается на нем, а он пристально наблюдает за ней в тот самый момент, пока его пальцы на ее клиторе не заставят ее рассыпаться. Он переворачивает их, прижимает ее к кровати и кончает со стоном в ее волосы и обещанием принять еще один душ.       – Я уже начала сомневаться, присоединитесь ли вы когда-нибудь ко мне, – говорит Нарцисса, когда они, наконец, спускаются вниз. Она улыбается, глаза сверкают явным ликованием.        – Я прошу прощения, что тебе пришлось послать Типпи за нами.       Чрезмерно официальный тон Драко выдает то, что подозрительно похоже на смущение.        Гермиона борется с собственным румянцем, усаживаясь за прекрасный стол для завтрака, накрытый небольшим пиршеством. – Еще раз спасибо за приглашение присоединиться к вам этим утром, миссис Малфой. Все выглядит восхитительно.       Нарцисса сияет. – Вы еще не видели, я полагаю.        Она призывает экземпляр "Ежедневного пророка". На первой странице черно-белыми чернилами изображены танцующие Гермиона и Драко. Она не может сказать, какой это танец; они танцевали так много. Они выглядят отвратительно счастливыми. Даже слащавыми. Сопровождающий заголовок, как и ожидалось, разочаровывает: Драко Малфой крадет шоу (и сердце несчастной девушки Гермионы Грейнджер) на праздничном балу в Хогвартсе.         – Как тебе повезло, дорогая, – говорит Драко. – Рита Скитер дала тебе новую аллитерацию. – Он драматично подмигивает Гермионе, и, похоже, Нарциса может вспыхнуть от восторга.       – И у вас есть планы на вторую половину дня, да?       – Я должен быть представлен логову львов. Пожелай мне удачи, мама.       Гермиона не может сдержать улыбки, легонько шлепая его по руке. – С тобой все будет в порядке. В конце концов, ты очень обаятелен.       – Мне уже говорили об этом.       – Кроме того, будет много громких звуков, подарков, детей и изобилия еды. Много чего еще будет происходить, чтобы отвлечь всех от того факта, что среди них змея.       Драко отвечает на ее улыбку своей собственной, сияя так же, как его мать.       – А после этого? – спрашивает Нарцисса.       Рука Драко находит ее руку под столом, поглаживая по запястью. – Пока Гермиона поддается, я полагаю, мы будем продолжать.