Five of Swords, Six of Cups

***       Директор разрешил — точнее, разрешил Актёру изложить ему свой замысел наедине, без Саи. Тот после подтвердил, что всё в порядке, компромисс найден, её желание исполнится в ближайшее время.       Только тогда ей стало страшно. Что с ней будет? Как её повезут? Перед тем, как попасть в комплекс, она провела в дороге почти сутки, под снотворным — из соображений секретности. Ей не понравилось. Но не мог же Актёр просто отвести её за руку туда, где живут твари, — наверняка это место находилось далеко.       Перед Актёром она не подавала виду, что боится, — напротив, изо всех сил задирала нос. Созналась Кудряшке.       — Расслабься, малышка, — ухмыльнулся он. — Представь, что поедешь в зоопарк. Видела в кино зоопарк?       — А я там буду по какую сторону решётки? — спросила Сая сердито.       Кудряшка захихикал.       Он действительно принёс карты, несколько пачек — колод — из карточек с картинками. На одной серии картинок были изображены обнажённые женщины в неестественных позах: случайно так не встанешь и не сядешь. Рисовал колоду какой-то Кудряшкин приятель, художник: как выразился сам Кудряшка, «в рамках культурной провокации» — в них и правда чувствовался неясный вызов. В другой на картинках были разные фигурки: плясали звери, рушились здания, росли деревья. Но и женщины, и фигурки мало что значили, смотреть надо было только на карточки с числами или персонажами, обозначавшими ценность, — и на мелкие детали: они указывали, какой эта карточка масти, каким другим она родственна.       Разобравшись с правилами, Сая выиграла один или два раза, но потом вступила в полосу проигрышей, и Кудряшка заскучал. Он разделил колоду надвое, снова соединил с сухим шелестом, перебросил из ладони в ладонь.       — Карты таро — прекрасный пример того, как человеческая мысль упорно обряжает в облачение мудреца порочную бесплодную тягу к ограничивающей определённости. Как утешает в виду тёмного моря безвестного будущего возможность получить уникальный символический ответ!.. Тем более изложенный языком лестно поэтическим, но более внятным, нежели случайная комбинация точек на игральных костях, прихотливый узор облаков или наросты на печени чёрного барана. Впрочем, человечество отвратительно цивилизует всё, до чего дотягивается, но загадки природы не сдаются, а благородное искусство антропомантии по-прежнему процветает, даже обретя именование патанатомии. Но это мы уже обсуждали... Вряд ли это собрание аллегорических картинок способно что-то поведать о судьбе, но оно несёт в себе собственную историю и тем очаровательно. И даже может — до известной степени — проиллюстрировать историю чужую. Хочешь узреть картины настоящего и будущего, твоё величество?       — Не хочу, — помотала головой Сая.       Но принимать её отказ никто не собирался. Кудряшка ещё несколько раз перемешал карты, сдвинул на лоб блестящие фиолетовые очки, вперил глаза в потолок, отложил примерно половину стопки и извлёк две карточки из середины. Перевернул их, посозерцал и презрительно хмыкнул:       — Ну хоть бы что новое. Разочарования, предательства, мечи, кровь, детские воспоминания о светлых временах. Ты как героиня второсортной драмы, дорогая. Рекомендую до следующего акта постоять за кулисой, на сцене тебе пока не светит ничего хорошего. ***       После второй ссоры Актёр держался на прохладно-уважительном расстоянии; они говорили мало и скупо. В свой краткий визит вежливости через пару дней он походя сообщил, что путешествия не потребуется — Сае предстоит посетить соседнюю часть того же научного комплекса. Он работал в компании, которой принадлежал весь комплекс, — и, судя по его костюмно-руководительному виду, занимал важную должность и имел право приводить с собой посторонних. «Компромисс» как он есть — среднее решение, которое никого на самом деле не устраивает. Нетрудно было предположить, что Директор разрешил бы только что-то невообразимо скучное.       Значит, живую тварь ей не покажут. Будет подобие экскурсии — вроде школьных поездок по музеям, которые терпеть не мог папин старший сын. Слайды, графики, снимки, видеоролики. Доказательная база — она же хотела доказательств.       Из зыбкой взвеси отсутствующей памяти сгустился образ: большая стеклянная колба, а внутри — заспиртованный уродец, зависший в желтоватой жидкости.       Только так, только мёртвое. Может быть, так и нужно. Мёртвое безопаснее. Мёртвое больше не нападёт.       Но, вопреки её ожиданиям, Актёр вернулся за ней среди ночи. Разбудил, велел тепло одеться (у неё не было тёплых вещей, пришлось накинуть, не застёгивая, свой единственный худи на молнии), мнимо безразличным тоном спросил разрешения брать её под руку. Сая неохотно разрешила.       Всё шло слаженно и гладко, как в передаче про конвейер по запаковке посылок: коридор, лифт, бетонный скелет подземного гаража, мягкое сиденье машины, запах духов в салоне, затенённые стёкла. Доехали быстро, минут за десять.       В другом здании все встречные пялились на Актёра, как на заезжую кинозвезду. Не посматривали украдкой, из досужего любопытства: а кто это, а куда идёт — нет, его буквально поедали глазами и даже в спину провожали долгими взглядами, цепкими, как рыболовные крючки. Сая всегда виделась с ним наедине и потому понятия не имела, как его воспринимают другие люди. Его задерживали разговорами на каждом шагу, по поводу и без, — даже охранник на подземной автостоянке. Его не боялись — или боялись, но неявно, про себя, а внешне странно тянулись к нему, встречали гораздо радушнее, чем можно было ожидать в третьем часу ночи. Актёр отражал всеобщий энтузиазм неискренними сияющими улыбками: как зеркало, на которое падает солнечный луч. Сая, вцепившаяся в его согнутый локоть, чувствовала себя невидимкой: на неё никто не обращал внимания.       На его руке еле заметно однообразно подрагивал мускул.       — Почему к тебе все так… приклеиваются? — спросила Сая шёпотом, пока они ехали в металлической коробке лифта. Острый запах химии забивал ноздри, от него даже глаза щипало.       Актёр неопределённо двинул подбородком: зыбкое отражение его лица в серебристой стенке исказилось, превратилось в вытянутый потёк.       — Здесь ожидается проверка в рамках модернизации производства, а я лицо компании, меня все знают. Но это рациональные причины. Моё личное убеждение таково: многие интуитивно предощущают, кто я на самом деле. Люди и не задумываются, сколько сырой информации из окружающего мира ежесекундно попадает в их разум. Предчувствия, симпатии, антипатии — всё это не случайно…       Ну и кто ты на самом деле, хотела спросить Сая. Но едва открыв рот, чихнула и оттого буркнула:       — Чем тут воняет? Гадость какая-то.       Актёр удивлённо моргнул, потянул носом.       — М... Хлорная известь. Хлорка. Дезинфектант, — и улыбнулся почти естественно: — Ты очень непосредственная. Хотелось бы мне, чтобы ты оставалась такой как можно дольше.       Опять начал пространно говорить, делать комплименты, набиваться в друзья — почувствовал слабину. Нет уж. Она молча отвернулась.       Местные сотрудники мелькали, как телеканалы, если быстро щёлкать пультом, — отличались только цвета. Охранник на стоянке и охранник в комнате с панелями у входа оба носили чёрные костюмы. Следующие люди были в мятых белых халатах поверх обычной одежды и в кроссовках или больших резиновых ботинках. В первом длинном коридоре их встретила группа из трёх халатов, и им с Актёром тоже выдали халаты: белые и хрустящие, идеально чистые, неношеные. По коридорам и лифтам, где к каждой двери требовалось прикладывать карточку, их вёл высокий темнокожий мужчина в медицинской маске. Когда вместо дверей начались расходящиеся железные створки, его заменила худая немолодая женщина. Мужчина сильно шаркал подошвами. Женщина косолапила. После неё сопровождающим ненадолго стал пухлый белый комбинезон, но на последнем этапе куда-то подевался, а вместо него появился другой: у этого, второго, комбинезон был жёлтый, плотный и при каждом движении чавкал резиной, а на голове сидели гигантские очки с толстыми линзами.       Им таких очков не предложили.       Люди были разные, но все как один деловитые, приподнято говорливые, притом что с Актёром они беседовали на незнакомом ей языке, — на нём же говорили в передачах. И обстановка была вроде бы разная, но тоже безликая: квадратные очертания коридоров, поскрипывающий от чистоты пол, гладкие неяркие стены. Всё это навевало дурные воспоминания об её первой и единственной встрече с Психом на лабораторном этаже их здания.       Она помнила, что он был в белом халате, но внакидку: на одну руку и одно плечо. Помнила, как он сразу же, она и пикнуть не успела, вцепился ей в шею сильной, как будто клешнеобразной рукой. Что он странно, неуклюже расположил кисть, словно не определился, хочет придушить её или просто взять за подбородок, и от этого было особенно неудобно. Один его палец впивался ей в какую-то неочевидную связку между ухом и челюстью, из-за этого в шее пульсировала боль.       Она помнила, как он звал её по имени: часто, горячечно. Остальные слова стёрлись, тем более что в основном он нёс невнятный бред.       Её тело само справилось с тем, чтобы отпихнуть его, и свернуть ей шею он больше не пытался. Но стоял совсем близко и загнанно дышал, сжав кулаки и как будто сжавшись целиком.       Она была твёрдо уверена только в одной его реплике: когда он спросил, почти утвердительно, пришла ли она за ним, и Сая, нынешняя Сая, перепуганная и недоумевающая, возразила обиженно, что пришла на процедуры, а он сам на неё налетел, вы кто такой вообще, вы что, психованный? И после этого он начал кричать, истерически громко, с необыкновенным жаром, словно пытался доораться до корабля на рейде, а не втолковать что-то человеку, стоящему прямо перед ним. И особенно настаивал, что надо быть собой, настоящей собой.       Потом что-то зазвенело и лопнуло у неё в голове изнутри, нахлынула чернота, и всё закончилось.       Директор после сказал, что она в безопасности, но ходить надо с сопровождением. А тот, с кем она говорила, — их брат, тоже когда-то пострадавший от тварей.       Актёр со вздохом признал, что Псих был под действием обезболивающих и транквилизаторов, и в этой обтекаемой фразе Сая угадала невысказанное «Могло быть хуже».       — Уверен, братишка, придя в себя, посчитал встречу с тобой чудесным сном, видением наркоза, — ухмыльнулся Кудряшка, но под ироническим тоном Сае померещилась непривычная горечь. — Или плохим приходом, связь с реальностью у него слабовата. Но при любом раскладе для вас обоих это к лучшему. Вряд ли ты жаждешь нового свидания.       В финале пути они остались в небольшой кабинке: только вдвоём, не считая сгорбленной тени позади. У стены замер сутулый в жёлтом комбинезоне, гигантские очки на нём были надеты поверх обычных — из-за двойных оправ и ободов его жучино-чёрные глаза как будто плавали за металлическими контурами разъёмной головоломки. Он молчал, но шумно дышал: сипло и странно глубоко, так, что комбинезон разбухал на груди, чуть не хлопая на выдохе, невзирая на переплетения шлангов за спиной. Актёр его игнорировал, и Сая решила делать так же.       Две боковые стены кабинки снизу доверху занимали пульты, передняя стенка была полностью стеклянная, как экран, но тёмная. На некоторых пультах мигали огоньки и горели призрачно-зелёные дисплеи.       — Всё в порядке? — настороженно спросила Сая. — Так и должно быть?       — Подожди минуту-другую, — рассеянно откликнулся Актёр. Он уже думал о своём.       Когда в темноте за экраном, вязкой, как чёрная кондитерская тапиока, зажёгся яркий свет, первым импульсом, рефлекторным собранным рывком всего тела, Саю отбросило назад. Она едва не врезалась в комбинезона. Актёр не шевельнулся.       Быстро, чтобы не передумать, Сая преодолела несколько шагов до освещённого экрана, качнулась вперёд и влипла в толстое стекло: лбом, носом, ладонями.       Стекло было толщиной с фалангу пальца, за ним на расстоянии помещалось ещё одно такое же. Их кабинка находилась примерно на уровне третьего этажа, а внизу, в стальном колодце, было оно. Серое существо. Живое.       Саю прошиб холодный пот, но спустя несколько секунд первоначальный страх устыдился самого себя и истаял с виноватым шипением. Она не отошла от потрясения, но бояться перестала.       В отличие от монстра с остановки, это существо казалось маленьким — и не из-за роста. Непропорционально огромная голова будто вырастала сразу из плеч, без намёка на шею. На морде выделялись серые бельма глаз и уродливое бугристое рыльце, вытянутое вперёд, но приплюснутое сверху и снизу. Из-за сгорбленных плеч, окружавших голову, поднимались шершавые на вид серо-коричневые перепончатые крылья: торчали острыми углами высоко вверх. Живот существо прятало, круглую спину с торчащими треугольными позвонками, напротив, выставляло горбом. Нижние лапы от колен у него были неестественно прямые и тонкие, словно тощая безмускульная голень сразу переходила в ступню. Сквозь серую кожу виднелись выпирающие длинные кости. Существо повело по воздуху рыльцем, издало какой-то звук, — судя по тому, как всколыхнулось его ущербное тело, звук был громкий и утробный, — и заковыляло к противоположной стене. Упёрлось в неё, поскреблось плечом и верхом крыла, развернулось и поволоклось обратно.       — Оно что... ребёнок? — нахмурилась Сая.       Что-то было не так. Отчётливо не так.       Но что? Если есть большие твари, что выбираются на свет из придорожной канавы, роняя с клыков клочья пены и сгустки чужой крови, то должны быть и маленькие. Из которых они вырастают. Все существа вырастают из детёнышей.       — М? — не сразу включился Актёр. — Да, ты права, это недоразвитая особь.       Существо медленно бродило кругами по металлическому рифлёному полу, подволакивая тяжёлые складчатые крылья. Их длинные боковины заканчивались внизу выростами вроде когтей или шипов, и те наверняка противно скрежетали по металлу, но сквозь стекло не было слышно ни звука. Ходило существо неуклюже, переваливаясь, словно плохо понимало собственный вес, периодически кренилось вперёд, качало тяжёлой безобразной головой. Клевок, шаг, секунда промедления, клевок, шаг.       У него же такие длинные, сильные на вид крылья — почему оно носит их на себе, а не использует в качестве опоры? И не летает?       — Что у него с крыльями? — выпалила Сая вслух.       — Нарушения развития, — повёл плечом Актёр. — Дефективный образец.       Внутри черепа от пристального наблюдения за существом начинала расползаться густая глухая боль.       — Я хочу спуститься к нему, — озвучила Сая. — Туда, вниз.       Тень от стены дёрнулась было к ней, но Актёр обернулся через плечо, полыхнул взглядом, как хлестнул, и человечек снова безмолвно слился с пультом.       Хорошо бы так уметь, как он: чтобы без слов — и на место.       — Нет, — покачал головой Актёр, — этого сделать никак нельзя.       — Раньше ты говорил, что и посмотреть на него нельзя.       — Это другое нельзя.       — Почему? Я хочу.       — Это опасно.       — Что в нём опасного? Оно крохотное и полудохлое.       — Ты хочешь его убить? — ровно спросил Актёр.       — Что?.. — обмерла Сая. Мысли бешено заметались. Да они все… Они… Каждый раз… Да как так можно?       — Ты хочешь, чтобы оно умерло? — переформулировал он.       — Нет! Нет, конечно, оно же живое! Я хочу посмотреть на него вблизи.       — А оно бы захотело убить тебя, окажись вы в одном помещении. Оно бы жаждало твоей крови. Оно кажется маленьким, жалким и гадким, но у него острые когти и мощные челюсти. Это опасный хищник, Сая. Вершина своей пищевой цепочки. Пожалуйста, будь благоразумна.       Слово прозвучало по-Директорски.       — Не желаю, — заявила Сая ему в лицо. — Быть благоразумной.       — Чего же ты желаешь?       — Я тебе уже сказала.       Актёр помрачнел. Задумался ненадолго, покосился вверх и вбок, так странно, что стало понятно: это он вспомнил о комбинезоне у стены. Перевёл на Саю заметно потемневшие глаза и произнёс сложную нескладную фразу — от неожиданности слова слились в белый шум, и ему пришлось повторить сказанное ещё раз. Он отчего-то заговорил по-японски, и оказалось, что японский у него исключительно плохой, считай что ломаный.       — Можешь ты обнаружить себя здесь, — вот что он сказал, и она не сразу достроила: «ты можешь дать понять, — видимо, серому существу, — что ты здесь».       — А как это сделать? — спросила она.       — Подумай, что ты есть. Громко.       Тут он, кажется, не ошибся и не напутал — в виду имелось не «подумай о том, кто ты такая», а «подумай о том, что ты здесь находишься».       — Что ты живёшь, — добавил он, не упрощая задачу.       Но раз это должно было помочь ей взглянуть на существо ближе — Сая послушалась. Зажмурилась и искренне попыталась подумать о том, что она живёт.       Вначале у неё ничего не выходило. Она помучилась немного, досадливо скрипнула зубами и от безысходности решила вместо этого почувствовать что-нибудь, кроме головной боли. Почувствовала собственные ступни в балетках и ледяной пол под подошвами, — похоже, они с комбинезоном забрались глубоко под землю. Потом — напряжение в икрах и что на самом деле у неё напряжено всё тело. С первой попытки расслабиться не удалось, после перестало сводить хотя бы ноги. Покалывало под лопаткой и сзади в шее, но только с одной стороны; она сосредоточилась сильнее, нырнула в себя, как в море. Разных чувств становилось больше: слабый отдалённый привкус сладости во рту, — от батончика, съеденного на ночь в кровати уже после того, как она почистила зубы. Давление на глазные яблоки, — оно словно увеличивалось от зрачка в стороны, к краям век. Как здешний очищенный, никакой воздух проходит в ноздри и устремляется вниз по столбу гортани, как расширяется грудная клетка — не то, не то… Она даже не задумывалась до этого, что ищет некое предметное «то». Ощутила собственный пульс — могла бы сосчитать его, если бы захотела. Его слегка заглушал шум в ушах… Что это было? Не устройства, не датчики, не вентиляторы под потолочными плитами, хотя там от незаметных решёток уходила вбок вентшахта. Одним источником шума был Актёр — Соломон. Ощутимым, постоянным, словно работающий электроприбор. Другим — экран, окно в камеру с маленькой тварью. Шум — сигнал — рябь воздуха, и колебания, и что-то вроде лучей тепла — шли снизу. Сая, не открывая глаз, мысленно, то есть телесно, но изнутри, потянулась туда, желая расслышать лучше. И у неё получилось: всё это стало громче, ярче, и ещё, и ещё, и вдруг раздался настоящий, доступный слуху грубый вещественный звук — грохот удара или что-то наподобие.       От удивления Сая распахнула глаза — и завизжала.       Перед её лицом по ту сторону толстенного стекла кабинки зависло в подобии полёта серое существо. Пасть с острыми игольчатыми зубами была раззявлена, словно оно вопило во всю глотку, с нижней челюсти капала слюна, рыльце поджималось и вытягивалось, несоразмерные крылья конвульсивно дёргались, удерживая в воздухе тщедушное тельце. Воздух в груди кончился, крик оборвался. Сая отскочила назад неуклюжим паническим прыжком, подвернула ногу, вцепилась в комбинезона. Он оттолкнул её — тоже, видимо, от ужаса. Актёр смёл его в сторону, как бумажную фигурку, а потом железно-уверенной рукой поймал Саю за плечо и силой поставил себе за спину.       Сердце заходилось так, будто вот-вот проломит рёбра.       — С ума сойти, — пробормотал Актёр себе под нос: на английском, непривычно живо и досадливо. Налёг на стекло, впечатал в него обе ладони, подался вперёд — и что-то ещё сделал: Сая толком не поняла, что, но потусторонний звук был такой силы, что ей не пришлось намеренно сосредоточиваться, чтобы расслышать.       Стекло — то самое, не с фалангу пальца, — брызнуло осколками, как тоненький стакан. Затрещало второе, лопнуло ещё более оглушительно. Почему-то запахло раскалённым металлом, как на стройке. Нечеловеческий визг серой твари взмыл до невообразимой высоты и захлебнулся глухим бульканьем.       Актёр выпрямился. Осторожно выглянув сбоку из-за его плеча, Сая увидела в стёклах жуткий двойной пролом с зазубренными краями, частую сетку трещин и — очень далеко — противоположную металлическую стенку колодца. Существо исчезло.       — Не бойся, — сказал Актёр обычным тоном. — Опасность миновала.       — М-мистер Голдсмит… — пролепетал комбинезон за ними.       Пока Актёр отвлёкся на комбинезона, Сая на негнущихся ногах подобралась к остаткам большого стекла. Перед глазами плавали звёздочки, пришлось с силой потереть кулаком веки. Ей было страшно заранее, предчувствием страха, — и оно полностью оправдалось. Существо — жалкое, изломанное, — валялось на рифлёном полу у противоположной стенки. Выглядело оно так, будто в середину тушки с огромной скоростью врезался тяжёлый металлический шар — или толкнул её обтекаемым округлым носом скоростной поезд, из тех, которые показывали по телевизору ещё в Японии. На месте столкновения то, что было живым телом, превратилось в поблёскивающую багровую кашицу. Безобразная голова вмялась в плечи целиком, остался лишь неразличимый шишковатый бугор, с двух сторон от него торчали крупные белые отломки — видимо, костей. Нижние лапы, смятые и искривлённые, безжизненно обмякли, как обрывки тряпок. Только крылья, раскинувшиеся по металлу, остались почти неповреждёнными. Останки истекали неприглядного вида бурой жидкостью, она собиралась вокруг в лужицы.       Во рту сделалось кисло и горячо, и Сая закусила ребро ладони, пережидая приступ тошноты.       За спиной негромко переговаривались два голоса, но в конце остался только один — Актёр. Он обратился уже к ней с ноткой серьёзной озабоченности:       — Сая, мне очень жаль, но бедняга мёртв.       — Да я вижу! — огрызнулась она.       — Я имею в виду человека. Возможно, тебе не стоит…       Если он не хотел, чтобы она оборачивалась, то опоздал: естественно, она мигом бросилась к ним. Комбинезон неподвижно лежал на полу: совсем маленький и бесцветный, сдувшийся и полинявший разом. В отличие от серого существа, он остался ровным и целым, — как будто ему было не больно умирать. Жучиные глаза за двойными стёклами слепо и стеклянно смотрели вверх.       — Но как?.. — спросила она оторопело. — Он же только что…       Соломон пожал плечами.       — Инфаркт. Сердце не выдержало. Да, милая, как-то мы с тобой… Придётся вызывать аварийную бригаду.       У аварийной бригады комбинезоны оказались зелёные. Они здесь, видимо, были в изобилии — и всех цветов радуги.       В обратном порядке потянулись коридоры, двери, лифты — Саю отвели в пустой кабинет, где помимо множества шкафов был диван для посетителей, дали отвратительно сладкий горячий чай и большой плед и там и оставили. В соседнем помещении, через приоткрытую дверь, Актёр и ещё сколько-то людей долго говорили на местном языке, сначала громко, потом всё тише, тише, тише, и наконец под это бормотание с периодическими беспомощно-сердитыми выкриками она заснула.       Проснулась от того, что её знобило. По спине расходился гадкий липкий холодок, ладони одновременно потели и мёрзли. Это было такое знакомое ощущение из прошлой жизни, из её расплывчатой памяти, что вернуться к нынешней себе оказалось особенно трудно, и пробуждение в новом месте совсем выбило её из колеи. Она лежала под тем же пледом, но теперь — на заднем сиденье машины.       — Ты не спишь? — обернулся Актёр с водительского места. — Мы скоро приедем. Как ты себя чувствуешь?       — Плохо, — не стала скрывать она. — Я, кажется, заболела. Меня всю трясёт.       — Более чем объяснимо: после такого стресса. Выпей воды. Бутылка в подстаканнике, вот здесь, между сиденьями. В нашем здании придётся сначала отправиться на капельницу, но потом сможешь лечь спать.       Машина заворчала и мягко двинулась вперёд: зашуршали шины.       — Актёр, — позвала Сая. Имя не выговорилось.       — Ох, как я не люблю это прозвище... Что такое? Тебе что-то нужно?       — Я хочу домой. Мне с вами всеми очень плохо и страшно. Отпусти меня, пожалуйста.       Он вздохнул.       — Я не могу, Сая, — на эти четыре слова его голос звучал как живой, но после паузы он снова заговорил наигранно: — Куда ты пойдёшь одна: в чужом городе, в чужой стране? Без денег, без документов, не зная языка? Ты попадёшь в беду и точно не сможешь вернуться домой. Сегодня ты мало спала и очень устала, ты испугана последними событиями. Но уже утром тебе станет легче, и ты сможешь взглянуть на вещи иначе. К тому же ты убедилась, что мы говорили тебе правду. Твари существуют и представляют для тебя опасность.       Сая вытерла нос сборкой на рукаве худи и безрадостно подтвердила:       — Угу.       Убедилась она в другом. Что все живые существа хрупкие, а смерть делает их особенно крошечными, уменьшает до размеров спичечного коробка. Что она, Сая, всё равно не понимает, что творится вокруг, даже если смотрит в оба. Что Актёр — Соломон — куда более опасен, чем хочет казаться.       И это несчастное существо, «дефективный образец» — в нём было нечто глубоко неправильное, ненормальное, то, чего не должно быть на свете. Как будто оно не родилось таким увечным, а его нарочно изуродовали. Как будто оно вообще не должно было рождаться.       На глаза Сае навернулись слёзы, она попыталась сдержаться, но это было бесполезно, как прижимать ладонью сорванный кран.       Актёр, конечно, истолковал причины её рыданий по-своему.       — Ничего не бойся, — сказал он специальным обнадёживающим голосом. — Всё позади. Я с тобой, и я смогу тебя защитить от кого угодно.       — Я не из-за этого, — Сая подёргала завязки капюшона. — Мне просто его жалко. Того уродца.       — Да? Странно. Ты никогда не умела испытывать сострадание к другим живым существам.       Он, должно быть, обиделся. Или тоже устал и перенервничал, иначе высказался бы более обтекаемо: он редко говорил в лоб.       Но её снова задело — насколько он предубеждён для того, кто не знал её прежде, и притом рассыпается в лживых слащавых заверениях, будто она может на него положиться.       Возможно, она и не умела испытывать сострадание. Но вспомнила, кто умел.       Её друг — очень давно, до того, как столкнулся с чем-то ужасным, вроде той первой серомордой твари у остановки. Он любил животных, и они его тоже. Он любил животных, и музыку, и гулять после заката и до глубокой ночи, он был самым хорошим и терпеливым человеком на свете, он никогда на неё не обижался, даже если было за что.       Но если она не придумает, как отсюда спастись, то больше с ним не увидится.       Теперь ей стало всё равно, кто её слышит, и она зарыдала в голос.       — Я сказал что-то не то? Извини, пожалуйста, — неискренне мягко проговорил Актёр.       Он сам-то понимает, задумалась Сая, насколько он невыносимый? Ему нормально с собой?       — Я не хочу с тобой разговаривать, — прогундосила она, укладываясь на сиденье на спину. — Сделай вид, что меня тут нет.       Он хмыкнул.       — Я полагал, что мы помиримся после того, как я выполню твоё условие. Многое в процессе пошло не так, но всё же твоё желание осуществилось. Ты поступаешь со мной несправедливо.       — Ну я же не умею испытывать сострадание. Наверное, и со справедливостью у меня не очень. А условие... Мне не понравилось, как ты его выполнил. И у меня есть ещё одно.       В конце концов, они сами этого хотели, они столько раз сравнивали её с сестрой, столько раз намекали, что Дива, сумасбродная, несдержанная, несущая зло другим людям, жила по-настоящему, хоть и спала, а она, Сая, — нет. И что теперь жаловаться?       — Какое же? — осведомился Актёр холодно.       — Узнай, где сейчас мой друг. Мой единственный настоящий друг, который был со мной до того, как… Пока я не заснула. Раньше. Где он и как с ним связаться.       — Ты так уверена, что этот человек существует? — судя по голосу, он почти осклабился — видно, здорово разозлился.       — Если нет — тебе же хуже, — отрезала она и отвернулась лицом в спинку сиденья. ***       — …И кто же заронил тебе в голову эти вольнолюбивые мысли? — весело полюбопытствовал Директор.       На фоне его обычной тяжеловесной скучающей манеры весёлым любопытством могла считаться даже тень улыбки.       Немного оправившись после путешествия под землю, Сая впервые попыталась сбежать. Заговорила с комбинезонами, пришедшими запустить технику на очередной цикл уборки и забрать грязную одежду и посуду, дошла вместе с ними до двери и выскользнула в коридор. Вдоль длинных голых стен с редкими запертыми дверями ей удалось добраться до угла, но там её поймали — просто руками, вдвоём, за локти. Можно было сдаться, но она решила бороться до конца и пиналась, кусалась и царапалась всю дорогу, пока её тащили обратно в залу.       Драться она не умела, хотя один раз, ещё на Окинаве, ей показывал приёмы папин старший сын. Они мало общались, но однажды вечером он отвёл её на задний двор кафе и недовольно, будто сердился сам на себя, произнёс подобие речи: короткими простыми предложениями, чтобы ей было понятно. Она теперь его сестра. Скоро она пойдёт в школу. Он будет её отвозить. Но возвращаться придётся самой, по городу. В городе бывают всякие люди. Иногда плохие. Особенно вечером. Лучше ходить, где светло. Ни с кем не знакомиться. Если пристанут — орать. Но если орать не помогает, тогда надо… — тут он затруднился с выбором слова. Надо бить и убегать, сообразил в итоге. Бегать она умеет. А как бить — он сейчас покажет. И действительно показал, и её заставил попробовать. Как бить ладонью. И коленом. И под колено — того, плохого человека. Как правильно складывать кулак. И что делать, если хватают за одежду. Сая старалась, но у неё почти ничего не выходило — угроза была мнимая, опасливый дикий зверёк внутри мирно дремал, не желая просыпаться. Был конец лета, тёплая и душная неделя после тайфунов, на море установился штиль, и оно сделалось гладким как зеркало. Низкое закатное солнце золотило рыжие волосы папиного старшего сына, и его длинная сиреневая тень на асфальте тоже была растрёпанная, а её — совсем тонкая, будто собранная из палочек.       Сейчас она сказала бы, что это был хороший вечер.       — Я решила попробовать делать что хочу, — ответила она Директору почти честно. Её вызвали и сопроводили к нему почти сразу после попытки побега. — А вы думали, меня Соломон подговорил?       Директор усмехнулся.       — Нет. Я думаю, это ты дурно влияешь на Соломона, а не он на тебя. Что удивительно: он разумный взрослый мужчина, не склонный… поддаваться пустым соблазнам.       — Никто его ничем не соблазнял, — отмахнулась она. Но всё же не удержалась, спросила: — То существо в колодце… Это он его убил, да?       — Ты видела всё своими глазами. Как ты сама считаешь?       Про себя Сая не просто считала — знала, что это так. И серый уродец, и жукоглазый бедолага в жёлтом комбинезоне умерли не своей смертью. Но думать об этом было страшно и мерзко — и становилось непонятно, как вести себя с Актёром дальше.       — А ему за это сильно попало? — она решила продолжить цепочку ответов вопросом на вопрос, и Директор, неприятно довольный, снова недоулыбнулся:       — Это твой вопрос на сегодня?       — Вы жульничаете. Но если вы хотите жульничать, то пусть будет.       Он посмотрел ей в глаза, и на мгновение ей стало холодно — так холодно, что короткие колкие прядки на затылке, вечно выбивавшиеся из хвоста, встали дыбом.       — Мне пришлось провести с ним беседу, — сказал Директор ровно. — И подраться. К сожалению, после долгих лет жизни подобные нам существа порой воспринимают только силовые методы. Он допускает глупые ошибки, исходя из ложных предпосылок. Это недостойно рыцаря и молодого человека столь блестящего ума.       Сая собиралась сказать другое, но по наитию спросила:       — Вы его очень любите, да? Он вам как сын?       Директор ничем не выдал своего удивления — но она всё равно его почувствовала.       — Я всегда терпеть не мог детей, — произнёс он, и в его голосе Сае почудилась не слишком тщательно скрытая насмешка. — Но во всех своих младших… братьях я вижу большой потенциал. В нём — особенно. Ты можешь спросить о том, что интересовало тебя на самом деле, маленькая беглянка. Ты ведь привлекла моё внимание с какой-то целью — а с Соломоном вы разберётесь сами.       — Зачем я вам тут нужна? Если по правде.       — Страх мешает тебе спросить, каким оружием или какой силой были убиты живые существа в подземной части комплекса — жаль, что страх в тебе так силён. Но это временно. Твоя кровь, Сая, почти идентичная крови твоей сестры, обладает способностью возвращать к жизни недавно умерших людей. Мы хотим — я хочу, — чтобы ты один раз воспользовалась этой способностью и помогла умирающему человеку. Вспомни покойного лаборанта. В твоей власти было спасти его — просто дать ему своей крови. Подумай об этом. Верю, что мы вернёмся к этому разговору. ***       Актёр выглядел победителем: это не понравилось Сае сразу, едва она завидела его в дверях залы. У него был чересчур свежий и благостный вид, чрезмерно начищенные ботинки и совсем уж вопиющая роза в петлице.       Роза была глубокого синего цвета, близкого к химическому ультрамарину.       — Ну, — хмуро сказала Сая.       Она уже пожалела, что не знала заранее о его приходе, — иначе оделась бы с утра по-другому. За те жалкие две недели она привыкла носить при Актёре платья: он всегда бурно радовался и хвалил её, да и в воспоминаниях на ней часто была похожая одежда. Теперь от этого наваждения хотелось отстраниться, отойти как можно дальше, но получилось как получилось: она была в платье, он — с синей розой, и во всём этом чувствовалась острая, мучительная фальшь.       — Так сразу? — лучезарно улыбнулся он. — Может быть, мы для начала поздороваемся? Здравствуй.       — Говори, — приказала она чужим резким голосом.       Актёр двинул плечом, подошёл к столу, побарабанил пальцами по столешнице, действуя Сае на нервы. Чувство собственного превосходства в нём перехлёстывало через край: он явно что-то узнал и нарочно растягивал момент, в который ему известно то, что неизвестно ей.       — Прекрати издеваться, — почти прошипела Сая.       — И в мыслях такого не было. Пожалуйста, не сердись. Можешь напомнить точную формулировку своего вопроса? Где твой друг и как с ним связаться?       — Да, — она выжидающе скрестила на груди руки.       — Натан на моём месте сказал бы, что связаться с интересующим тебя лицом можно только посредством спиритического сеанса… Но именно за такие жестокие шутки я недолюбливаю его чувство юмора. Мы с тем… с твоим другом не были знакомы лично. Но я смог немного обсудить его судьбу с теми, кто его знает… Знал.       — И что? — поторопила Сая.       — Видишь ли, его нет в живых.       — Быть не может, — отрезала она.       — К сожалению.       Вся его бравада улетучилась, словно он добился цели. Он говорил уверенно и вместе с тем просто, не навязывая собеседнику свою версию, — поскольку рано или поздно собеседник сам вынужден будет признать её истинной. Саю это смутило. И напугало.       — Я тебе не верю, — сказала она беспомощно.       — Мне жаль, — он опустил ресницы — такими демонстративными жестами он и заработал своё прозвище. — Но я никогда не лгал тебе. Пожалуйста, не забывай об этом.       Он мог недоговаривать, умалчивать, заставлять других поступать так, как он хочет… но сейчас это всё как будто стало не нужно. Он боялся даже соперничества с Кудряшкой — а с самым важным человеком в её жизни не боялся. Словно и правда не осталось в её жизни никаких важных людей.       — Как давно… — начала она и физически почувствовала, как проседает голос — словно в гортани пробили сквозную свистящую дыру. — Когда он погиб?       — Без малого тридцать лет назад, — сообщил Актёр будничным тоном человека, отвечающего на вопрос «Который час?». — Он был таким же, как мы… Нет, не совсем, ты можешь упрекнуть меня в неточности, и это будет справедливо. Он был связан кровью с тобой, а не с твоей сестрой. Но, возможно, считал себя человеком… По крайней мере, так может показаться. Он пытался остановить тебя во время срыва — кто знает, почему? Может быть, по собственной воле. Может быть, подчиняясь твоей просьбе. Но факт остаётся фактом: он встал у тебя на пути.       — И что? — спросила Сая.       Она постепенно раздваивалась: одной её части хотелось забиться под кровать и выплакать там неведомое до этого момента огромное горе. Другая оставалась на ногах, и её желаний Сая понять не могла. Желания были ей не свойственны — скорее импульсы и рефлексы.       Если Актёр говорил правду, это обрекало её на вечное одиночество. Но разные её половины и к этой мысли относились по-разному.       — И что? — повторила она, потому что Актёр не отвечал. — Что там случилось?       Тот вздохнул:       — Ты убила его, милая. — Без Кудряшкиной иронии, без папиной грубоватой нежности, как будто это было её имя, а не обращение — мозг из последних сил пытался выставить заслон, загородиться от предшествующих страшных слов. — Собственными руками.       Он говорил что-то ещё, насчёт Психа, то есть, его словами, бедного Карла, — но Сая не слышала.       Ей показалось, что потолок над головой качнулся.       Потом — что сердце в груди увеличилось в размерах, стало больше её самой, превратилось в гигантскую гору мяса — сердце кита из телепередачи. Что кровь проходит сквозь неё, словно вода с рёвом несётся сквозь мембрану, и эту непрочную преграду вот-вот сорвёт и унесёт поток.       Потом она забыла, что такое «мембрана», что такое «телепередача» и вообще все слова, что знала.       Она чувствовала, что находится в замкнутом пространстве. Не под открытым небом. Что рядом её враг. Что вокруг полно оружия: достаточно небольшого усилия, чтобы им стал любой предмет.       В мгновение ока враг оказался рядом с ней — она не различила движение — и что-то сорвал с её руки, с запястья, но кожи не коснулся: она увернулась.       Больше она ничего не помнила.