В ритме пламени

Его жизнь была проста. Неминуемая смерть быстро принесла наслаждение, неудавшийся ангел был низвергнут в тартарары, где его ожидала черная, пустующая бездна мук. Верно, пустующая. Эти безобразия были придуманы для простолюдинов, чьи цепкие руки желали прибрать весь мир под бок. Он далеко обогнал их в развитии. Толчок о раскалённый камень вернул Накахару в действительность. Не-человек свалился лицом вниз с таким количеством нечленораздельных восклицаний, пока его глаза приобретали синевый оттенок, что были все основания подозревать бесов, что-то в рыжей голове попутавших. Хвост разметался, став похожим на гриву лошадей из верхнего мира. Впрочем, навряд ли обозленный демон хоть на миг осознавал эту нечесаную деталь. Никогда не справлялся с огнем, однако не посылая его к мелким чертям. Отсутствие значимых частей тела намертво приклеило его к скале, своей волей усердно подстегавшей лизнуть крохотную ямочку. Чуя досадливо откашлял мелкую труху. — Вдовец! — вскричал рыжий (однажды при нем так сказал неместный завсегдатай, попав молотком себе по пальцу). Его одежда кошмарными лоскутами сваливалась с тела, обнажая открывшиеся забеленные ребра. На спине догорал простой отпечаток так не терпевшей его стихии. Демон взвыл от досады на самого себя. На его крик слетелись остатки душ, оборвавшиеся и бесцельно блуждающие по серым пустыням. Они яро набросились на новоявленную плоть, подобно зубастым рыбам. Вскоре от тела остались только лишь два безумных ясных ока, стремительно укатившихся в бурлящую пучину.

* * *

В блаженном неведении его погладила материнская рука. Потрепала курчавые волосы золотого мальчонки, мягко прошлась по зардевшимся от ласки щекам, прикрыла глаза и схватила за шею так, что у Чуи глаза выпучились от изумления. Броский и блатной ангел, казалось, снизошёл с небес ради него, ничтожнейшего из бессмертных (по мнению Аида, которое здесь не считается), и схватил перчаткой за шею, второй примеряя на себя расшитую шляпку. — Вдовец! — воскликнул вспыхнувший сын Тартара (это было единственное бранье, не стертое ему из ума Двойной инквизицией). — Изыди, речь! Заклинаю тебя, бес, во всем посланника твоего наставлений послушаться, глядеть прямо на укоры и упреки, кои получишь по моему благословлению, глядеть с огоньком в глаза сие чернявые, изворотливо слова нечистые в памяти схоронить и вести себя, как моя собака! Чуя извернулся и схватил свою вещицу за поля. Шляпка нахрапом ушла с нахальной макушки. — Сим словом заклинаю!.. — ангел встрепенулся — Тебя, отрок… На п-у-у-ть!!! — Чуя тяпнул посланца за волосы — А, БОЖИЙ! — стянул с себя озверевшего беса и схватил его за грудки. — Сын чей, осторожней!!! Твои уловки — дрянь, оставь! И меня слушать! Накахара осел под его напором. Дазай отпустил черта и легонько потрепал по плечу. Затем обнял и сказал: «Не буянь. Просто слушай меня» — С какого я должен тебя слушать?! — возопил ему в лицо Чуя, вновь взьевшийся от слишком целенаправленной свободы ангелка. — Тише, Чуя… А то души к тебе прилетят, маленькое дьявольское существо, — «существо» недоверчиво нахмурилось, уже целясь кулаком в миловидное лицо. Дазай приобнял его за шею. — Я знаю твое имя из уст твоей оголенной души, — опалил дыханием кожу задира-ангец. Бес отпихнул его и брезгливо отряхнулся. Странно, но цветочки прикосновений, казалось, приятной прохладой распустились по изнеможденному пылом телу рыжего пса. Накахара поправил шляпу, легко млея под мимолетным покровом холодка, столь редкого в опепелившихся членах. Ангелок, как и подобает белому чуду с сизым оперением, терпеливо смотрел, словно выжидая случая или поощрения. После чего подкрался и, на виду загребая шляпу (в который раз!), произнес, легко заткнув совесть за пояс, который он не носил: — Убей меня, — Дазай встретился с его остекленевшим взором, смотревшим изнизу без сожалений. И будто играючи продолжил: — Я украл твою ценность, — безмятежная улыбка. Чуя впился взглядом в его губы, говорящие настолько несусветные вещи. Все его существо замерло и покрылось ледяной корочкой, протестуя. Неосознанно рябью пошли мысли, что можно сотворить с невинным ангелочком. — Пеняй на себя. — Только огнем, — Осаму остановил решительно поднятую руку. И отстранился, коснувшись голых прядей напоследок. — О, дарители темной немилости, не тревожьте меня… — его зрачки лихорадочно забегали, без остановки цепляясь за ангела, — вновь!.. — гонец, волей случая занесённый в чужеродное место, проронил слезинку. И огнистый зверь сорвался, уничижая сознание вновь. Было безумно тесно, словно некая сила вмиг показала свое превосходство. Она взрывалась и клокотала, надувалась липкими пузырями и разносила его изнутри в то время, как тело летало поразительно легко, неведомым чудом выдерживая рвущуюся на волю неистовую, воистину первобытную мощь. Его рвало на куски. Ангел поймал и поднял в воздух Чую, чья голова опустилась по направлению к камню, а взглянувшие в самое сердце сверкающие капельки скрылись в забытье. Дазай побыл в тишине, слушая, как где-то вдалеке низвергаются с обрыва острые камни и спокойно дышит Чуя, и уронил, явно вкладывая в это сочленение слов только ему ясную истину: — Сие дело еретическое — вдовец.

* * *

Ангел испарился, как сонное видение. Накахара даже не узнал его имени, но навек запомнил образ остужавшего миража. В особенности никчемную повязку на правом глазу, уже начавшую выводить его из себя, так как это была самая яркая черта его незамысловатого пастельного одеяния. Чуя крушил камни, перекрывал русла и изменял рельеф, дабы он заметил, дабы пришел и до белого каления довел. Его усилия видели лишь серые странники, бесконечной вереницей бредущие через погубившую их жизни пустыню. Бесцельно бродил у котлов в безумной надежде поймать весточку о беглеце или исчезнувшем перебежчике. Суровое безмолвие не хранили лишь варившиеся млекопитающие. Их крики выводили Накахару из себя, а неведомый, видимо, и глазом не моргнул бы, осознавая свое положение. Пламя пожирало. Как юродивый, метался в преисподней, на правах порожденного падая в самые глубокие прогалы и рассекая кровавым резцом самые неуемные волны. Смутная печаль стала одолевать доныне неискушенного вниманием демона. Денно не гулял. Нощно мучался. Порой к бесу приходило озарение, говорящее про его истинную муторную судьбу, проявившуюся с уходом неизвестного, но тот, как правило, гнал ее прочь.

* * *

Несостоявшийся ангел лежал, устремив свой взор в далекую, дальнюю даль, ибо ничего не мешало сделать ему это. Пепел падал, как некогда звезды, еще не покинувшие почти угасшее сознание. Вдалеке послышался свист, как если б перерезали человеческую глотку. Серые блуждающие массы, приходящие полакомиться испорченным телом, подобрались к желанному вплотную. И снова сознание затопило родной, но такой беспощадной стихией. Чую вырвало третий раз на неделе. Он молча положил беса к себе на колени и, украв шляпку, скрыл выступающие рога. На его долю выпало немало темных делишек за этот год, но игра стоила свеч. И даже… покушения. Новоявленный демон снял бинт (для лучшего обзора) и мазнул пальцем по кровоточащей, карминной руне. И написал: «ДВОЙНОЙ ЧЕРНЫЙ». Его стихией тоже оказался огонь.