Вторая параллель

Переезд выдался сложным. Ваня несколько дней не спал, дожидался фуры с мебелью и шмотками, разбирал коробки и в целом пытался обосноваться на новом месте. Радовало на тот момент его лишь две вещи: Дали кредит на квартиру (в том городе они были удивительно дешёвыми) и приняли на стажировку в редакцию местной газеты. Без денег не останется и жить есть где. Первая ночь на новом месте далась тяжело. Евстигнеев ворочался, не мог уснуть, постоянно вставал. В голове будто перекатывался большой металлический шар и давил все адекватные мысли, как тараканов, выпуская на волю страхи. Тени вокруг сгущались, словно на город опустилась не ночь, а слишком большая птица накрыла его тенью своего крыла. На улице дул тревожный ветер, бились о стекла ветки стоящей неподалёку берёзы. — Кота надо завести, — шепчет себе под нос Ваня, в очередной раз поджигая сигарету. Мимо деловито проходит мохнатое существо, верит тонким, будто крысиным, хвостом с заостренным кончиком. Существо похрюкивало, цокало маленькими копытами, смотрело по сторонам и довольно ворочалось из стороны в сторону, с словно в попытке обосноваться на новом месте. Ветер завывает за окном. — Сам себя завел, — снова шепчет Ваня и не отводит взгляд от жирной черной тушки на полу, которую было достаточно тяжело разглядеть в предрассветных сумерках. Он чешет щетину короткими ногтями, крепко затягивается, трет заслезившиеся из-за дыма глаза и всеми силами хочет верить в то, что это просто галлюцинации, которые появляются из-за недосыпа. Неподалёку что-то тихо шипит. Нарастает гул голосов. Слышатся гудки паровозов. Евстигнеев тяжело сглатывает, забывая выдохнуть, и опускается голой задницей на холодный подоконник. Пронизывает морозом улицы спину. По оконному стеклу скрипит ледяной снег. Мысль о галлюцинациях быстро сходит на нет, потому что Ванин мозг точно не породил бы то, что он сейчас видел. Темно-серое мерцающее пятно, словно чёрная космическая дыра, прорезается прямо в его стене. Гул становится все ближе и, кажется, паровоз сейчас въедет в его квартиру. От осознания того, что он сошёл с ума, мутит, но мысль о том, что если это все в действительности и у Вани сейчас дыра в несущей стене, приводит его в ужас. Из тёмного пятна выходит очередное существо. Оно целиком чёрное, смердящее и, ох, лишь бы не повернулось лицом. Но Ваня вновь затягивается тлеющей сигаретой, смаргивает дымные слезы и не может отделаться от мысли о том, что у него очень сильно съехала крыша. Существо поворачивается лицом к парню, снимает цилиндр, и здоровается. Спрашивает что-то, кажется. Но явно не на русском. Ванечка закрывает рот рукой в попытке не заорать и жмурится, давясь криками и дымом. Заходится стуком в стекло дождь, который решил сменить снег. Гудок. Вибрация. Стучат колокола тревожности по утрам. Семь утра. — Да твою ж мать! — Бездумное тело невольно поднимается с кровати. Ваня приглаживает копну растрепанных волос, трет ладонями лицо. Сон, который он видел ночью, кажется, уже совсем позабылся, не было чертоподобных существ на полу и дыр в стене, не здоровался с ним вонючий уродец в цилиндре. Евстигнеев направляется в ванную, открывает горячую воду. Струи влаги тихо стучат по стенкам душевой кабины, тропический душ воссоздает ощущение близости к океану, встречает ароматным паром нагретая ванная комната. Где-то из-за унитаза слышится слишком знакомое хрюканье. Бьётся заостренный кончик о керамику раковины. — Спать больше надо, — и снова лицо ладонями трет. Ваня не мог осознать, что именно его беспокоило. К существам он почти привык (врет, к этому невозможно привыкнуть), куда легче было теперь не обращать внимание на неких чертей, которые разгуливали по улицам и его квартире, оставляли какие-то метки и царапали диван. Смириться с мыслью о том, что Евстигнеев сошёл с ума уже было совсем несложно. У него в роду уже были умалишенные люди, он все детство наблюдал за шизофреничной бабулей и слушал её россказни о видениях, а потому это было даже неудивительно — к Ване просто перешли гены его многоуважаемой бабули. Черти его не трогали, дыры в стенах его не засасывали. Правда, шныряющие из этих дыр в другие существа, совершенно разные: цветные и черно-белые, страшные и до ужаса красивые, смердящие так, будто мёртвые и похожие на цветы, признаться честно, слегка пугали. Сегодня не исключение. Дорога до работы стала занимать куда больше времени, чем обычно. Справляться с управлением становилось сложнее, в голове шумел чей-то шёпот, мешали думать неясные разговоры. На капот уселся очередной наглющий черт. Хотелось кричать. Кричать от всего. От усталости из-за работы сверхурочно, от безвыходности ситуации, от маленькой зарплаты, которую выдавал жидоватого вида начальник, от цен на бензин и от страха, который он очень умело упаковал и глубоко-глубоко, под тысячу замков, спрятал где-то за душой. Он потом об этом побоится — сейчас нужно было выплачивать кредит. Свистит по асфальту резина. Гудок, вибрация. Стучат колокола тревожности по ушам. — Ваня, ты почему не на работе? — Раздаётся злой голос начальника из трубки. Ваня медленно открывает глаза, понимая, что не сумел скинуть вызов. Обнаруживает зажатый в зубах хабарик. Жмурится от бьющего в глаза солнца. — В аварию попал, — говорит за него чей-то низкий голос, пока Евстигнеев пытается прийти в себя. — Почти попал, — поправляет уже Ваня, садясь на кровати. — Я ехал и внезапно меня занесло на обочину. Как попал домой — не помню. Дыхание начальника на том проводе, кажется, выравнивается. — А что помнишь? — Помню, что в восемь утра на работу ехал. Голова закружилась. Услышал скрип колес. Глаза закрыл, потому что умирать страшно. Открыл — лежу дома, два часа дня. Вы позвонили. Черт довольно хрюкал из-под дивана, в Ване взмывалась тревога, которую подмывала агрессия. — А что случилось? Ты цел? — Забеспокоился голос. — Цел, Мирон Янович. Вы меня извините, пожалуйста, за подробности, но я кроме вас никого больше не знаю. Мне мерещатся какие-то собакоподобные существа, как чертики. И порталы какие-то. И какие-то полу-люди. Я с ума сошёл и, наверное, уволюсь по собственному. В дурку лечиться сдамся. Голос думал. — Не надо в дурку. Приеду и все объясню. Гудки. Стук в дверь раздаётся слишком внезапно. У Ванечки слишком много вопросов. Откуда Мирон знает, где он живёт, как он так быстро нашёл квартиру, что он собрался объяснять и зачем? Ваня и так все понимает. Болезни не выбирают и это все достаточно серьёзно, этим надо заниматься. Но Мирон Янович, который решил зайти сам, видимо, считал иначе. — Ваня, все слишком серьёзно. И голова начинает кружиться от объяснений. Охра. Митра. Параллельные миры. Горгород. Почему он? Зачем ему? Евстигнеев трет уставшие глаза и слышит щелчок пальцев. — Открой глаза, Ванечка, посмотри на меня, — шепчет низкий голос напротив и не повиноваться ему слишком тяжело. Вытянутое, худое лицо. Острые, словно лезвия, клыки. Впалые глаза и круги под ними. Длинный зауженный, словно змеиный, язык. — Охра, выйди в свет. — Вновь слышит Ваня и сердце заходится бешеным стуком. Становится так страшно, как не было ещё никогда. Потеют ладони, дрожат колени, сжимается спазмами живот. В голове стучит набатом: «не умереть не умереть не умереть», бежит надпись огромными красными буквами в голове: «беги беги беги», но Ванечка даже не в силах подняться с пола. Страх медленно сменяется забвением. Его охватывает пеленой равнодушия, его кутает словно в самые мягкие одеяла, его кладёт словно на самые воздушные перины. Глаза медленно закрываются, словно под гипнозом, что-то сильное берет над ним верх. Гудок. Вибрация. Стучат колокола тревожности по утрам. — Очнулся? — Спрашивает улыбающийся над ним Мирон. — Извини, пришлось остаться сегодня у тебя. Ты слишком ослаб после контакта, но я сварил тебе кофе! — Будничный Фёдоров буднично вещал о будничном, ходил кругами по комнате, прихлебывал ароматным напитком из Ваниной любимой кружки. Вспышками появлялся перед глазами вчерашний день. Вот Мирон, который раскладывает книги и объясняет, что за чем читать. Вот страшное вампирское лицо, имя которого Ваня не запомнил. Вот он отключается в невероятном комфорте и мягкости. — Тебе же все вчера было понятно? Если нет, то в книгах написано. — Фёдоров присел на край кровати и посмотрел внимательно на заспанного, совсем по-совиному удивлённого Евстигнеева, и протянул ему кружку с кофе. — С молоком и сахаром. — Мне непонятно одно, — Ваня делает первый глоток и морщится от того, насколько отвратительно сладким был этот чересчур слабый кофе, но претензию не выражает — Мирон же сварил. — Зачем он мне нужен? — Ванечка, носитель не выбирает, хочет он быть с духом или нет. Это Охра тебя выбрал, ещё задолго до твоего рождения. Потому ты до сих пор жив, ни разу ничем не болел и не разбился вчера в аварии. Охра защищает тебя и питает. Благодаря ему ты в полной безопасности. И ты не сумасшедший, абсолютно здоров. Просто в каком-то плане ты избран. Мирон проводит ладонью по лысой голове, встаёт с кровати и подходит к окну. Верит в руках пачку чапмана, мерцающую в свете солнца зажигалку. Открывает окно. — Прочитай книги. Только читай их внимательно. И ты все поймёшь. И не забывай, что тебе ещё на работу. Я уверен, что ты справишься. Как только прочтёшь — перейдём к практике. — Фёдоров опирается руками на подоконник, рассматривает медленно распускающиеся на березе зелёные почки. — И, да. В книге это написано, но я скажу сейчас. Через некоторое время Охре нужно будет набраться сил. Будь к этому готов. Прошёл уже целый месяц, Евстигнеев удивительно быстро обосновался и оброс связями в новом городе. И даже бучение проходило очень даже славно. Ваня сумел прекратить бояться чертей, которые шныряют вокруг да около, прекратил шарахаться от существ, которые выходят из порталов и здороваются с ним, узнавая давно потерянного духа. Покоя не даёт лишь одно. Что имел в виду Мирон, когда говорил о подпитке силами? Ему нужно будет стать Охрой? Сходить в другой мир? Сожрать кого-то? Мысли роились, бегали по стенам черепной коробки, крушили полки, которые Ваня упорно ставил в голове для самоанализа, кричали и не давали спокойно спать. Ухудшалось самочувствие. Слишком сложно вставать по утрам, слишком сложно заснуть. Всего было просто «слишком». Гудок. Вибрация. Колокола тревожности бьют по утрам. Но сегодня Ваня не в силах подняться с кровати. Ему тяжело даже дышать. Кажется, он опаздывает на работу, кажется, не ел уже три дня. Передвигаться теперь — целая пытка, а сходить в душ — настоящее испытание. Мирон предупреждал, что будет плохо, но не говорил, что настолько. Пальцы сами набирают уже слишком привычный номер в телефоне. — Нам надо переспать. — Твёрдо резонирует голос в телефоне. — Что? — Ваня тяжело выдыхает и чешет затылок, не в силах сказать что-то ещё. — Я знаю, что тебе плохо. Охре нужна энергия. Чем скорее, тем лучше. Он получает ее через секс носителей. Нам надо переспать. Ваня сглатывает, закрывает глаза. Мысль о том, что ему придётся трахаться с мужчиной ради того, чтобы остаться в живых, приводит его в хтонический восторг. В восторг, который ощущаешь перед смертью. Когда смотришь на огромную тень с косой и так восторгаешься её мощью, что становится плохо. — Я по девочкам, — отбивается он. — Вань, без этого никак. Он заберёт все твои силы и ты уже не восстановишься. Тебе нужно этого захотеть. Чтобы получить удовольствие. И тогда ты останешься жив, цел и даже доволен. И Ване очень хочется, чтобы это был просто розыгрыш, Ване очень хочется, чтобы чертями оказались выкрашенные в грязно-чёрный собаки. Ване очень хочется проснуться и понять, что это слишком затянувшийся сон. Что он сейчас проснётся в Питере, забудет про этот Горгород, про Охру и Митру, про суккуба Маркула и всех-всех-всех. Но это не сон. Это явь.Явь, в которой на кону стоит либо его жизнь, либо его девственность. — А… — В трезвом состоянии. Без таблеток, без ничего. Полностью трезвым. Ты должен хотеть этого сам. Я приеду сегодня вечером, хорошо? Я боюсь, что до завтра ты не протянешь. Оставайся пока дома. Гудки. По началу думать трезво у Вани получается лучше, чем возбуждаться. Руки Мирона по подтянутому телу блуждают так, будто он ничего прекраснее никогда не ощущал, но сам Евстигнеев абсолютно никаких «прекрасностей» не наблюдает. Всё это чаще и сильнее ощущается как очень длинный, слишком затянувшийся, кошмарный, ужасный, пугающий, драматический сон. Сон, который слишком хочется досмотреть, ведь интересно, что будет в конце, но в то же время хочется навечно о нем забыть. Охра утробно урчит, Ваня даже ощущает, как вибрирует все его тело от голоса Духа, но ни сопротивляться, ни сказать «нет» он не может. Понимание, что Духи все знают и чувствуют, присутствует даже на грани обморока, поэтому, слушая очередные слова Фёдорова о том, что это необходимо, важно, и что так Ваня останется жив, он наконец-то расслабляет напряжённую спину, выдыхает, открывает глаза, смотрит в беспокойно-возбужденные глаза напротив и наконец-то кивает, давая безмолвное разрешение на действия. Если не сейчас, то больше никогда и ни с кем. Ваня ощущает мужские губы на своей шее, шумное дыхание под ухом. Он обнимает Мирона обеими руками и послушно раздвигает перед ним ноги, запрокидывая голову. Было слишком сложно свыкнуться с мыслью, что сегодня его трахнет начальство, но только уже в прямом смысле. Однако жаркий Мирон, который всем телом прижимался к Ване, аккуратно двигался внутри него и тихо шептал что-то на ухо, уже не казался начальством. Совсем нежно, трепетно, не забывая о том, что Вани первый раз, Мирон обхватывает влажной из-за лубриканта рукой его член и медленно, мучительно ведёт по нему рукой. Заезжает на перевозбужденную головку большим пальцем, размазывает предэякулят и Ване хочется выть от ощущений. Его разрывает от чувств, в груди словно плещется озеро, до краёв наполненное солнечным светом, а снаружи Мирон — и он наполняет. — Кончай, пожалуйста, Ванечка, — тихо шепчет он куда-то в плечо и вновь принимается поглаживать уздечку, ускоряя движения бедрами. — Ты чувствуешь, как тебе становится легче? — Ваня стонет и выгибается в пояснице. Он хватает Фёдорова за плечо, сжимает до скрежета зубы и жмурится, изливаясь в ладонь Мирона. Мышцы слишком быстро сокращаются, Федорову становится слишком тяжело себя контролировать. Он продолжает гладить падающий член, задевает сокращающуюся уретру и двигается слишком резко. Мужчина попадает пару раз по чересчур нервной, до безумия возбужденной простате и Ваню подкидывает, с его губ слетают несдержанные стоны, слишком сильно дрожат колени. Мирон лишь вторит ему, заканчивая в парня. Он стонет, кулак сжимая от ощущений на запястье чужом и утыкается лбом в плечо вспотевшее. И они дышат в унисон. — Вот так, Ванечка, мой хороший, умничка, — еле-еле, одними губами шепчет он в губы напротив и оставляет нежный совсем поцелуй. — Ты большой молодец. Миро ложится рядом и Ваня утыкается головой в его предплечье, дышит загнанно совсем и шумно. — Спасибо, Мирон, без тебя я бы буквально умер. — Мне понравилось, Вань. — Мирон облизывает пересохшие губы, жмурится сыто и разворачивается к нему лицом и выдыхает расслабленно. — А мы. — Ванечка сглатывает, запинается и заглядывает в помутневшие глаза напротив. — Мы будем это повторять? И ждёт ответа с замиранием сердца. Гудок. Вибрация. Колокола тревожности бьют по ушам. Охра — это был явно подарок судьбы. Ваня никогда не смел думать о своих потаенных желаниях вслух. Он наслаждался ими сквозь игры, книги и фильмы, пересматривал раз за разом затертые до белесых дыр журналы, вспоминал давно забытые сюжеты историй из «живого журнала». Казалось, что ему явно никогда не исполнить всего того, чего очень хотелось, но внутри сидел Дух. Он сидел, ежедневно подмывал Евстигнеева на необдуманные поступки, появлялся вместо его лица в зеркалах, пугал до болезненной дрожи в ногах и до выворачивающей организм тошноты, и заставлял, раз за разом вынуждал делать все то, о чем Ваня боялся рассуждать. Первый Четвёртый Седьмой. Слишком много погибших, слишком много исчезнувших, до безумия много изнасилованных… и не сосчитать съеденных заживо. Животный ужас окутывал ежедневно приходящего поздно вечером домой Ваню. Отмывающего кровь со своего лица. Отстирывающего семя Охры с одежды. Как же хотелось прекратить, но, чёрт, как же сложно было противостоять Охре. — Ты в последнее время сам не свой, — Мирон стучит карандашом по поверхности стола, хмурится, смотрит на такого же хмурого Ваню. Евстигнеев действительно в последнее время растерял последние остатки совести, голос в голове диктовал ему действия, управлял его руками и ногами. Сопротивляться ему было сложно, было сложно и не было желания. Ваня с грохотом отодвигает стул, встаёт из-за стола. Он не удосуживает Мирона ответом, просто выходит из кабинета и слишком громко хлопает дверью. По окнам бежит мелкая дрожь, звенят о стекла металлические жалюзи. Скрежет кнопок клавиатуры резко затихает, клерки останавливают работу, вслушиваются в плотную тишину. Ваня садится за свое рабочее место. — Ванечка, мы собирались кое-куда отойти, — наклоняется над ним аккуратно выточенное тело. Евстигнеев не оборачивается — он остро ощущает запахи, знает, кто стоит над ним и чего ждёт. В туалете слишком узко. Кабинка словно давит со всех сторон, кажется, здесь невозможно развернуться, не то что потрахаться. Охра тихо скребет когтями в душе. — Марик, будь потише, — стрекочет низкий, утробно скрипучий голос над его ухом. Клыки, слишком острые и до ужаса белоснежные, ведут царапины по шее, держит тонкое тело крепкое щупальце. Парень стонет. Он стонет громко, протяжно. Ему нравится, Марк прогибается в пояснице, хватается за крепкую руку, которая обхватывает его поперёк груди. Острый раздвоенный язык словно сколопендрой заползает в его ухо, ласкает раковину и мочку. — Раздвинь ножки пошире, — приказывает тьма. Она скрывает лицо Вани, на смену приходит нечто другое — пугающее, стрекочущее, липкое, но до безумия возбуждающее. По туалету разносится ещё один стон. Охра рычит. Громкие звуки — его криптонит. Тентакли, все восемь, обхватывают хрупкое тело так, что пошевелиться возможности не было совсем. Влажное, липкое, трещащее и чёрное, будто пустынная ночь, сочится в его рот, отблескивая яхонтом и изумрудом в тусклом свете ламп. Марк ощущает, как щупальце распирает его рот, страшно открыть глаза, страшно пошевелиться, страшно случайно задеть зубами. Оно пульсирует внутри, извивается, словно анаконда перед нападением, перекрывает дыхание и чересчур возбуждает. Охра перехватывает когтистыми руками тело удобнее, прижимает его к себе ближе, входит на полную длину, но этого слишком мало. От удовольствия, пугающего, невероятного, распирающего удовольствия, хочется кричать, внутри будто взрываются миллионы фейерверков, мерцают перед глазами атомные бомбы оргазмов. Но Охре хочется быть ещё ближе к жертве, испробовать её на вкус перед тем, как полакомиться ею окончательно. Марк чувствует, как щипучий, словно покрытый миллионами острых иголок член, ввинчивается в его жалкое тело, чувствует, что к нему добавляется не только член. Хлюпающие звуки разносятся по всей туалетной комнате, Охра слишком бесцеремонно ввинчивает щупальце в трепещущее тело, оно словно вибрирует, пульсация расходится по всему телу, заполоняет так, как ещё никогда и никто. Движения — рваные, резкие, на грани боли, — сопровождаются слишком глухими стонами, чёрные окулы гипнотизируют, Марк не может оторвать взгляд. Посмотреть вниз было слишком страшно, казалось, что он окутан ими весь, тело прошибало дьявольским удовольствием, доводило до боли в пояснице, капал с мерзким хлюпаньем на пол секрет. Удар, хлопок, Маркул падает на пол, его зубы сцепляются, проезжаются по щупальцу. Охра шипит, прячет их за спину, отлетает от парня на метр и впивается глазами в Митру. В том горит яростный огонь. Тентакли поднимают Охру над полом и позволяют ему левитировать, и он устремляет свой взгляд на Митру. У того в омутах глаз молнии сверкают и Охра слышит треск электричества. Желания предотвращать драку не было совсем. Испуганный Марк, с трудом натянув белье, выбегает из туалета, решая оставить горе-любовника наедине с кармой и дух вновь устремляет взгляд на Митру. Тентакли медленно ползут по низу, обвивают чужие ноги, крепко хватаются влажными присосками за кожу. Митра копит в ладонях силу. Первый удар молнии приходится по жалкой раковине. В воздухе буквально висит электрическое напряжение, маленькие грозовые тучи и сотни искр скачут по лужам из-за разбитого напрочь стояка, из которого хлестал кипяток. Охра взмывает вверх, хватается щупальцами за стену и перед следующим запалом энергии приходится одной из них по ребрам Митры. Она слишком острая, разрезанная плоть с хлюпаньем расходится, высвобождая наружу энергию, которую копил в себе дух и распространяя силу по всему помещению. Присоска выделяет яд, оставляя в теле Митры молекулы и вновь отметается назад, хватаясь за стенку кабинки. По полу, смешиваясь с водой, течёт слишком тёмная, далеко не человеческая кровь, и Охра понимает, что Митра с Мироном слишком сильно перемешались и сейчас он калечит обоих, но в данный момент, ему на это в высшей степени все равно. — Ты нас убьёшь! — Доносится до него словно сквозь толщу воды голос. Он эхом резонирует в мыслях и вылетает преобразованной ударной волной обратно в Митру. Тот перехватывает сферу, она искрится, словно заполняется электричеством и выглядит, будто шаровая молния. Но летит она прямо в Охру. Митра знает куда бить — он бьёт прямо в солнечное сплетение так, чтобы молнии разошлись по инерции во все тело, отчего отростки потеряли бы равновесие. Ток прошибает Охру с головы до пят, все вокруг кружится и мерцает фонариками, но держаться он привык до последнего. Очередное щупальце взмывает в воздух ядовитым лезвием, пронзает плечо Митры. Несложно заметить, как оно чернеет из-за огромного количества токсинов, попавших в тело человека, и Охра видит, как Митра теряет физическую поддержку. Кажется, что вот-вот и дух наконец-то скроется в чертогах параллельного мира, но Охра помнит, что такое существо, как Митра, который тысячелетиями копил силу, оттачивал навыки боя, учился новым знаниям и совершенствовал имеющиеся, убить достаточно сложно. Сложно, но возможно, но, увы, далеко не ослабшему из-за долголетних скитаний по параллелям, Охре, лишенного всех сил и возможностей из-за когда-то совершенных ошибок. Дух с большим трудом держится на ногах, но с каждой минутой боль распространяется все сильнее. Где-то глубоко внутри этой пугающей темноты медленно отключается Ваня, и все силы переходят исключительно в руки Охры. «Остановись, пока я не принял меры» — гремит гром в голове и в глазах оттого темнеет. Охра слегка покачивается, управлять тентаклями становится все сложнее, они словно имеют собственный разум и невольно повинуются приказу Митры. Охра в последний раз, стараясь не попасть мимо, режет плоть Мирона где-то в бедре и выдыхается, лишённый возможности вести адекватный бой. «Молчи и делай, что я скажу» — раздаётся громогласное эхо в ушах. Голос Митры повсюду, он звенит в голове, отскакивает от стен. Охра нервно скользит острым языком по клыкам, дёргается, бьётся, словно рыба об лёд, пытается подняться и продолжать драку, но Митра сильнее, он давит, он наседает, он — главный и перед ним стоит преклонить колено. «отрывай по одной» — сотней воронов орёт в мыслях. Охре тяжело, он рычит, воет, пытаясь не слушать, не слышать, не подчиняться. «Оторви каждое щупальце сам». И Охра окончательно сдаётся. Он хватается руками за самое близкое. Протыкает его своими когтями, заревев от боли и тянет, слыша, как плоть отходит от спины с влажным, невероятно болезненным треском. По лицу текут беспомощные слезы боли, они чёрные и будто стеклянные. Крик раздаётся по периметру всего Горгорода, сотрясается измерение. «следующее». И Охра вновь делает то же самое. Та боль, что он ощущал, была невыносимой. Она разрезала все тело, будто на спине раскаленный свинец, будто выжигали каждую клеточку кожи, будто в нем миллионы самых острых ножей. Охра выл от боли безостановочно, пока убирал каждое щупальце. Они бились, мерцая в наэлектризованной воде, сокращались их мышцы, подавая последние нервные импульсы в надежде, что они дойдут до костного мозга. «Открой грудь». Кажется, последнее, что слышит Охра перед тем, как отключиться, но вновь повинуется, делая глубокий вздох. Крепкая рука с щипающими молниями прижимается к солнечному сплетению и лишает Охру возможности даже двигаться, отнимая у него последние остатки рассудка. Ваня падает на пол, издав шумный стон и отключается, ощущая, как по телу скользят сотни тысяч электрических угрей. Гудок. Вибрация. Колокола тревожности бьют по утрам. Ваня открывает глаза. Последние несколько дней были стерты из памяти. Спина ныла так, словно была испещрена множеством колотых ран. Телефон был пуст, ни одного уведомления от Мирона. «Привет» — скользит по экрану мессенджера сообщение Вани. Лишь бы тот тоже ничего не помнил и не обижался за Марка.

«Извини, пожалуйста, мне очень жаль»

«вычет из зарплаты извинит

» Ваня трет лицо руками и болезнено стонет, понимая, что просто так извиниться явно не выйдет. В глазах мутнеет, мутит от накатившей тревоги. Евстигнеев ложится обратно на кровать в попытке восстановить дыхание, но отключается быстрее, чем успевает это понять. «допрыгался?» — Доносится до Охры, словно через вату. — Отъебись от меня, — Охра поднимается с кровати с большим трудом, между лопатками словно выжженное поле. Он медленно, не без поддержки стен подходит к стеклянной двери шкафа и смотрит в злые глаза Митры напротив, стараясь игнорировать свое отражение в них. — Ты сам, сука, виноват. Всего меня лишил. Сил, возможностей, тентаклей. А их, сука, дважды. — Его голос скрипит, Охра ещё держится на ногах, покачиваясь и наровясь упасть. — Если бы ты вовремя обучился самоконтролю, все было бы иначе. — Было бы иначе что?! Ты вёл бы себя иначе? Ты творил бесчинства, разбивал огромные города, развалил измерение. — Это ты разъебал параллель. Ты разнес вторую параллель в пух и прах, уничтожил Горгород, стоял в пыли на его развалинах на коленях и рыдал, словно мальчишка. Это ты все обрушил. Митра улыбается гадко совсем, клыки желтоватые оголяя и облизывается, глухо выдыхая. Охре хочется зеркало от злости разбить. — А ты забыл, почему я ее разъебал? Забыл, что это ты проблем на хвост понахватал? А про страшный суд? Не помнишь, как я в кровь лоб разбил в попытке нам жизнь выбить?! Охра скалится в озлобленной улыбке, слушая Митру. — Да, забыл. Забыл, как ты сцепку сделал. Забыл, как ты меня к себе привязал и сделал из меня своего цепного пса и лишил всех сил и возможностей. Купировал тентакли. Не давал им расти. Забыл, как ты, блядь, запер меня и не давал никакой свободы. Забыл, как ты убивал каждого моего носителя. Я все забыл. Митра смеётся. Его забавляло все то, что говорил Охра, он не помнил и половины из того, что натворил. Не помнил, каковы были последствия их игрищ и боев. — А потом ты сделал меня бестелесным овощем. И ослабил сцепку. Выкинул меня в портал и пустил летать по параллелям. Сколько лет прошло? Тысяча, две? Десять тысяч? Я себя потерял, но я много что понял, Митра, я много к чему пришёл. — Скрежет голоса раздался эхом по комнате, скрипело трескающееся зеркало. — И к чему же ты пришёл? К тому, что ты пёс цепной и меня ненавидишь? — Митру слышно повсюду, он словно в каждой стене, в каждом предмете. Проникал в голову, словно божество. — К тебе. Я пришёл к тебе. — И чего ты хочешь? Он вновь улыбается, по лицу ползут чёрные молнии, темнеют его голубые глаза. — Восстановить Горгород. Вернуть вторую параллель. Восстановить нашу сцепку. Охра заглядывает в большие озера глаз, тонет, хватается, за берега, но, кажется, попадается в зыбучие пески. — В таком случае, я жду извинений. — Дашь сделать это лично? Митра вновь смеётся. Кажется, его забавляет вся эта ситуация в целом, он улыбается без остановки, хоть Охра и слышит грохот грома его злости, словно Зевса. — Мы разъебали вторую параллель. — А ты открой портал. Охра, чуть покачиваясь, ступает на невесомое полотно пустоты, входя в портал. Треск и шипение бьют по ушам и обволакивают, его словно окутывают облака. Митра стоит к порталу спиной — осматривает параллель. Не измененная внешне с тех самых пор, как у них случилась первая сцепка. Духовный рай, алые земли Храмов Верности. — Ты восстановил её, — тихо шепчет он, поворачиваясь к Охре лицом. Тот слишком бледный, серый, будто бетон, прозрачный, словно лист постаревшей бумаги. — У меня было достаточно времени до нового носителя. Охра медленно опускается на пол. Левитация ему недоступна, на руку играет лишь плохая параллельная гравитация. — Митра, — окликает он Духа, который очень трепетно рассматривал измерение, словно никогда в жизни его не видел. Оранжевое небо, залитое закатом двух солнц, принимало в себя несчетное множество порталов из миллиона разных галактик, журчал спокойствием водопад Цирцеи, питала силой духов священная земля. Митра медленно опускается рядом с Охрой на землю, касается Младоцветиков ладонью, гладит юную траву. — Я созываю Гибис. — Охра смотрит в глаза Духа напротив, протягивает ему свою когтистую руку. Митра вкладывает туда свою ладонь. Длинный чёрный коготь указательного пальца тонкой иголкой устремляется прямо в центр мягкой ладони, пуская темно-алую Духовную кровь. Утробное урчание Охры тихо разносилось по местности, заискрилась тонкая нить Гибиса между руками Духов. Митра ощутил, как часто бьётся сердце равнодушного Охры, какую боль он испытывает прямо сейчас за спиной. Он изведал, где был Охра и что ощущал все то время, пока был без носителя. Просмотрел каждую секунду скитаний по параллелям без исключения. Увидел, как долго и тяжело восстанавливалась вторая параллель. — Я клянусь тебе в своей сцепленной верности пожизненно. — Заурчал Охра, останавливая мерцание скрепляющей их нити. Он прокалывает свою ладонь, позволяет тягучей, обжигающе горячей фиолетовой крови капнуть на ладонь Митры. — И отдаю главенство в веру Храма Хази. — Я клянусь тебе в своей сцепленной верности пожизненно, — повторяет его же слова Митра и сжимает их руки, позволяя крови перемешаться. — И отдаю свободу в веру Храма Аштер. Охра медленно закрывает глаза в благодарности, вдыхая витающий в воздухе аромат цветущих Гипполистов. Митра касается свободной ладонью его груди в момент вдоха и вместе с воздухом Дух проглатывает некогда забранную силу и мощь. Память, боль, страх и ненависть тёмным дымом выходят из носа и рта, расщепляются в святом воздухе. Митра отпускает их ладони, слизывает кровь и даёт Охре пробу с губ — они совершают обрядовый поцелуй, обмениваясь верой друг друга. Ласковое сердце Охры заходится несвойственной нежностью, стекает слеза освободившейся боли по блаженному лицу. — А Мирон с Ваней разберутся сами. Слишком уж они любят друг друга. — И Митра заключает Охру в духовные объятья.