camomilles

У Сынмина леденящая сердце бессонница. Блеклые обои разрисованные солнечными лучами и слезами, создающие градиент в апатию и ливень. Вечный бардак в комнате и порванные на коленях единственные джинсы на пару с безразмерной футболкой, перепачканной в грязной акварели. А ещё сердце. Настоящее, теплое. Испорченное людьми. Сынмин мечтает о ромашках с поля и о следах травы на белой футболке. Ярких-ярких, невозможных для глаз и приятных для сердца. Мечтает о книжках, где все хорошо, мечтает о жизни в них, но молчит. Губы словно дверь в сердце - навеки сомкнуты. Однажды он мечтает о тепле и сжигает свои книжки про монстров. Те, которые приютились под кроватью. Те, которые без остановки бродят по комнате. Те, которые дают советы и поддерживают лучше, чем большинство людей в этом огромном мире. — А вы уйдете? — голос одиннадцатилетнего мальчика, все еще лелеющего надежду на лучшее. — Я твоя семья, Сынминни. Монстр под кроватью стал сердцем. А однажды Сынмин почувствовал запах ромашек. Невинных цветов, единственных не испорченных в этом пугающем мире. — Ты из ромашек, — ему уже пятнадцать, изящные пальцы так и тянутся убрать невидимые лепестки с пушистых волос. — Правда? — Хенджину было шестнадцать тогда, но сердце оставалось детским, а улыбка - непривычно яркой. — Минни, от тебя такое редко услышишь! Ты.. ты стальной. — Нельзя доверять этому миру, Хенджи, — парировал тогда Сынмин, опуская свои ноги в тазик с горячей водой, упиревшись грубыми руками о бортик в ванной. — Ты ещё совсем ребёнок. — Безусловно, — Хенджин смеётся и упирается белоснежными руками о бортик с другой стороны. — Ты у нас философ, Минни. Меня в обиду этому миру.. никогда ведь не дашь? Не защитил. Не был рядом, когда его любимая ромашка нуждалась в нем. Монстры у Хенджина были злыми, пожирали каждый день своей правдой. Сорвали все лепестки, искрасили чёрной краской. Разорвали и подожгли, согревая свои чёрные лапища. Так сгорела еще одна стопка книг. Хенджиновых книг, заканчивающихся всегда одним и тем же клише: «И жили они долго и счастливо». Шестнадцатилетний Сынмин помнит каждую, назовет названия всех, проговорит любимые цитаты из каждой и заплачет. Как настоящий ребёнок, коим не был с самого рождения, но сейчас — да. Сейчас, когда ромашка увяла. Его ромашка, которую он обещал защитить. — Минни, — он вытирает заботливо руки своего друга, ненавидя вечно чёрную акварель. — А что твои монстры говорят? — Они меня защищают, — мальчик выдергивает руки. Хенджин не должен прикасаться к нему после того, что он сделал. — Даже они... — А я пахну ромашками до сих пор? — Хенджи, что ты.. — А сердце? Оно ведь ещё тёплое, да? — семнадцатилетний Хенджин плачет прямо перед своим другом, прижимая его ладонь к своему открытому и невинному сердцу. — Монстры забирают все твое тепло, — выдергивает руку вновь. Обжигающе холодно. Лишь в книгах можно найти покой. На чердаке, пыльном и заваленным всяким хламом, удобно разложиться звёздочкой прямо на почти прогнивших досках, и бегать взглядом по успокаивающим строчкам. На этот раз это не монстры. Не книжки про счастливую жизнь. Суровая реальность, между строк которой чувствуется забота написавшего. «Все прошло и это пройдет» — Сынмин запомнит из книжки только это и станет вспоминать всегда, когда будет чертовски тяжело. А тяжело становится почти сразу. — Я его убил, — Хенджину восемнадцать, у Хенджина рукава пропитаны алой акварелью. — Минни, я говорю тебе, я его убил! — Ты убил самого главного монстра в своей жизни, Хенджи, — друг протягивает свои ладони, поглаживает нежно чужие запястья. — Отец лишь был грузом. Ты - мальчик из ромашек, помнишь? На обоях в комнате у семнадцатилетнего Сынмина появляется поле грязных ромашек. Хенджин поселился у Сынмина не только в комнате, но и в сердце. Принятие неизвестного чувства, громко названного любовью, проходило сквозь одну и ту же стадию - отрицание. В волосах у восемнадцатилетнего мальчика ромашки и план выжить до лета, а в голове у семнадцатилетнего лишь его мальчишка. Под деревом они зарывают свои книги, не защитив их ни чем. — Если ты моя судьба, то с книжками ничего не случится, Минни, — он целует его. Прямо так; под только сумевшим распуститься деревом, на еле зелёной траве. Хенджин делает первый шаг и ощущает вкус отчаяния, проваливается в астрал и понимает - его мальчику тяжело. Они целуются совсем по-детски, кусают друг друга неумело, но не хотят, чтобы их прикосновение души губ прекращалось. Сынмин чувствует детство и впервые расслабленно выдыхает, пока Хенджин борется с внутренними монстрами. Одному беззаботно, другой мечтает о смерти. Уличные фонари, прикованные навеки стоять в одиночестве, загораются вновь. Под одним из них рисунок мелом, под другим - кровью. А две души жадно хватаются друг за друга под третьим, пока в соседнем доме тоже спорят. Спорят чувствами и искренностью, разрывая предел мира. Мальчик из ромашек жесток. Раскрашивает лепестки в красный, сердцевину - в чёрный. — Хенджи, я люблю тебя, — нежный голос стального Сынмина, жадно хватающегося за шею своего единственного партнёра. — И я тебя люблю, Минни, — стальной голос нежного Хенджина, сжимающего своего мальчика за бедра. «Люблю». Отдается эхом и выжигается на сердце у обоих. Одно единственное слово становится спасательным кругом. Становится спасателем для двух бродячих душ. Но хенджиново сердце изначально было омерзительно холодным. Изначально оно должно было умереть, а вместе с ним и светлые чувства. Вместе с ним и ромашки. — Ты не можешь оставить меня просто так, — сынминовы руки пытаются отмыться от собственной крови. — Я уйду с тобой. Прощальные поцелуи. Тёплые руки на руках, дающие обещание, что они встретятся вновь. Говорящие яркие глаза, влюблённые в собственную любовь и губы. Мягкие, приторно сладкие и жадные. Сжигать было больше нечего. Мальчик из ромашек ушёл, оставив после себя холод. Стальной мальчик ушел вместе с ним, покинув своего монстра.