Судьбы переплетены

      Лайт смотрит, наблюдает с поразительным вниманием за каждым новым ходом, передвижением фигуры противника на шахматной доске, которая повинуется всем приказам умелого игрока, сидящего напротив него, в своей привычной странной позе. Противник немигающим взглядом смотрит в светлый экран монитора, с очередной таблицей имен или отчетами полицейских, аккуратно шелестит фантиком от шоколадной конфеты и делает глоток приторно сладкого кофе, отвратительно прихлебывая — делает специально, зная, что Лайта это бесит до безумия.       Лайт цепко следит за каждым его действием, пытаясь увидеть, предсказать новый ход, новую хитроумную уловку, идея которой может моментально зародиться в глубине гениального разума. О, какое бы было блаженство забраться в разум эксцентричного детектива, чтобы узнать, как работают механизмы в его голове (Лайт уверен, что человек, чье имя скрывается под одиночной буквой — машина, никак иначе). Хочется увидеть как появляются выводы и просчитываются всевозможные варианты их сумасшедшей партии. Руки чешутся забраться под болезненно бледную кожу, не видевшую солнечного света, смертельным ядом проникнуть в бурлящую, подобно магме в недрах земли, кровь и наконец добраться до механизма, заменяющего сердце, чтобы узнать все скрытые тайны и секреты, а после с маниакальным упоением наблюдать, как этот механизм перестает работать от крепкого сжатия в тонких пальцах.       Он отводит взгляд к компьютеру, когда L поворачивая к нему, чтобы спросить причину прожигающего, подобно раскаленному железу, взгляда, смотря своими невозможными пустыми глазами без единой эмоции. Лайт этому, если честно, завидует — ни к чему каждый раз прятать свои глаза, которые могут выдать всю правду, став самым главным доказательством для слишком умного, слишком знающего и догадливого противника, если ты всегда безэмоционален и спокоен, если ты контролируешь каждое движение, каждое слово, каждый взгляд и взмах угольно-черных ресниц, движение брови или тонких губ. Его оппонент никогда не улыбается и не смеется, на его лице изредка могут появляться тени и отголоски человеческих эмоций: в основном раздражение или остроумные насмешки, которые от обычной манеры разговора детектива различал только Лайт.       На самом деле, наверное, это должно было его пугать — двадцать четыре на семь находится бок-о-бок с бездушным существом, состоящим из холодной логики и бесконечных расчетов процента вероятности того или иного события, но Лайту нравится. Нравится его эксцентричность, льющаяся через край, его способ мышления: то как он разбирает по частичкам большой объем информации, находя самое нужное, то, что позволит сделать зацепку, обнаружить необходимую улику, то как он делает блестящие выводы, соединяя воедино, казалось бы, несоединимые факты, строит невообразимые логические цепочки из незаметных и, с первого взгляда, неважных деталей, что позволяет в кратчайшие сроки раскрывать дела, безошибочно определяя преступника. Его это восхищает и завораживает. Лайт соврал бы, если бы сказал, что это не заставляет влюбляться в своего заклятого врага, желая все большего и тесного взаимодействия, но также соврал бы, сказав, что от этого не закипает кровь, не просыпается, вместе с отравляющей ненавистью, дикая потребность в чужой крови, отдающей на языке металлом. Одно невыносимо-необходимое существование L заставляет Лайта отбросить, к чертовой матери, свои безупречность и образцовость, и чувствовать нервными окончаниями покалывание в подушечках пальцев. Острое желание самолично наблюдать за великолепной сценой его падения с возвышающегося пьедестала, краха человека, решившего идти против воли нового, но не менее величественного и могущественного, Бога. Это желание опьяняет, сладко дурманит, заставляя привыкать и хотеть большего, действует как сильный наркотик, подчиняющий себе каждый уголок разума, полностью поглощает, заполняет собой.       L смотрит на отражение Лайта в отражении чайной ложки, которой размешивал свой кофе, и думает о том, сколько масок может носить один человек. L знает — сам разглядел в круговороте событий — у Лайта есть маска на каждый случай: мягкая для роли любящего брата, до блеска отполированная — отличника, лучшего ученика Японии и гордости семьи, бархатно-дурманящая для тех, кого он легко водит вокруг пальца, мастерски вылепленная из фарфора для всего остального мира, а так же железная маска безжалостного карателя, Киры, самопровозглашенного Бога. L уверен, вероятность в сто процентов, эта маска безжалостно и хладнокровно выплавлена из железа, содержащегося в крови жертв, павших к ногам убийцы, из металла, который, несомненно, изощренным способом злой гений извлек из алой вязкой физиологической субстанции, найдя немыслимый, ужасающий способ, разобрать ее на молекулы.       Не сказать, что это его сильно удивляет — он и сам нередко меняет роли, запросто переключаясь между линиями поведения с представителями разных стран — он почти никогда не видел настолько умелой игры — даже у самых искусных и неуловимых преступников есть решающие проколы. Лайт идеален. Идеален во всем: в том как он выглядит, как улыбается, как говорит и смеётся, как быстро находит ответ на его сарказм или отстроты и то, как он размышляет. Его высокий интеллект причудливо сплетался с изощрённой хитростью, позволяя с поразительной легкостью выстраивать хитроумные контратаки, а затем идет уже его ход, его подача, и L наблюдает за тем, как длинными ровными, слишком педантично чистыми, строками вырисовываются варианты того, как бы посильнее нанести удар, но при этом оставшись вне подозрений, так, чтобы ход был сделан, но не отразился на черно-белой клетчатой доске.       L думает, что Лайт — первый кто, действительно, смог заинтересовать, зацепить, заставить наблюдать, вглядываясь в каждую черту лица, в каждое движение, анализируя каждое слово, с целью найти скрытый смысл, обнаружить ошибку, явный изъян. Он полагает, что, в самом деле, считает Лайта другом, но другом особенным, не в том общепринятом обществом смысле, у него свое собственное значение. Лайт тот, с кем интересно соревноваться даже в повседневных и посредственных делах, разговаривать на темы, актуальные проблемы и вопросы которых уже давно выявлены и расписаны, чтобы согласиться с одним из выводов или же извилистым путем многочасовых рассуждений прийти к совершенно новому, спорить по поводу проведения расследования или драматично закрывать глаза руками, смотря на очередное непредсказуемое действие Мацуды или раздражающие выходки Аманэ. L думает, что не будь они скованы деловыми отношениями, Лайт вполне мог стать его напарником (он уверен — они бы по щелчку пальцев закрывали по нескольку дел в день, лишь бы утереть другому нос, показав свое превосходство). Но еще, он тот, кому хочется с упоением перекрыть весь кислород, чтобы наблюдать за тем, как в глазах врага постепенно исчезает осмысление, как они медленно затуманиваются, становятся стеклянными — совсем неживыми. Безумно хочется наблюдать как бледнеет лицо, исказившееся острым оскалом, который, без сомнений, может принадлежать только первому Кире. Такие мысли неумолимо возбуждают сознание, но L мастерски скрывает свои эмоции, ни на миг не теряя бдительность.       Лайт привлекает его внимание к тексту на экране, новой зацепке, как утверждает Ягами-младший. L знает, что где-то внутри парня Кира заливается злорадным хохотом, ехидно ухмыляется, готовясь смотреть на крах своего врага, ведь злой гений уже просчитал партию на десять ходов вперед, найдя и отметив все слабые позиции. Детектив пододвигается ближе, почти вплотную, так, что он запросто может ощутить дыхание собеседника на своей щеке. Ни он, ни Лайт не стесняются своих экстравагантных выходок по отношению друг к другу — все полицейские давно привыкли видеть их полную вот таких вот странностей игру, правила которой известны всего лишь двум участникам, двум королям противоположных сторон этой партии.       Время проходит совсем незаметно, и стрелки часов уже давно говорят об окончании рабочего дня. Вся следственная группа разошлась по домам, по привычке оставив сидящими напротив больших ярких экранов Лайта и L, которые поднимутся в комнату ближе к четырем часам утра, чтобы к началу седьмого снова быть в главном зале, просматривая многочисленные таблицы и графики связанные с делом Киры. Они следуют этому каждодневному сценарию: Лайт недовольно смотрит на время, дергая на себя цепь с целью обратить внимание детектива, напомнить о сне. Затем подняться в минималистичную спальню, встречающую их тусклым холодным светом настольной лампы, наспех принять душ и наконец лечь спать, пусть и всего лишь на жалкие три часа. Отворачиваются друг от друга, пытаясь принять более удобное положение, по минимуму убрав натяжение цепи. Сегодня не спится вовсе. Они лежат прислушиваясь к тихому дыханию друг друга, не спеша прерывать блаженную тишину, отдыхают от назойливо давящего характерного шума мониторов, напрягающих разговоров, от которых начинают закипать мозги.       Они знают — их судьбы навеки связанны тонкой кроваво-красной нитью судьбы, которая, в их случае, превращается в холодную двухметровую тяжелую цепь, нерушимо сковывающую навсегда, не давая и шанса уйти, отстраниться, забыть; давящую на тонкие запястья цепь они оба уже научились принимать как должное, привыкают к металлическому звону, который сопровождает их изо дня в день. Сейчас уже непосредственная, почти интимная, близость нисколько не смущает, наоборот раскрывая больше возможностей перенять привычки соперника, стать коварным двойником, чтобы смертельно ядовитой змеей забраться в самые дебри души, а после вывернуть наизнанку разум врага, скрытый под безупречным, состоящим из миллионов комбинаций чисел, паролем.       Просторная спальня все так же встречает их холодным освещением, исходящим от одного единственного источника. Молча заходят в комнату, молча принимают душ и переодеваются в пижамы. В воцарившемся молчании отчетливо слышна ночная жизнь яркого города. Они лежат лицом друг к другу, смотрят глаза в глаза, прислушиваясь к тихому дыханию. Секс — это не обязательно проявление любви или каких-либо романтических чувств, не в их случае. Что L, что Лайт — те еще любители ходить по смертельно тонкому острию ножа, лишь бы избавиться от угнетающей скуки повседневной рутины. Подвигаются ближе, так, что соприкасаются кончиками носов, не говорят ни слова ни до, ни после осторожного пробного поцелуя. Пальцы L, всегда холодные, блуждают по лицу Лайта, зарываются в мягкие встрепанные волосы, вызывая приятные ощущения.       Серотонин, окситоцин и фенилэтиламин смешиваются с норадриналином, создавая ядерную смесь чувств и эмоций, полностью выжигающую изнутри подобно адскому пламени и сводящую с ума, хотя, кажется, куда уже больше. Меж ними нет места обыденного понятия любви, их отношения — нечто особенное, химия присутствующая только между людьми, имеющими полное интеллектуальное сходство, полную совместимость. Ночной мрак комнаты наполняется прерывистыми вздохами, судорожным шепотом, который безумно будоражит сознание. Они не нежничают — это совсем не то, что вписывается в их несколько экстравагантное амплуа. Острые поцелуи-укусы, которые они оставляют на коже друг друга в достаточно неприметных местах, превращаются в неприятно саднящие багровые пятна; из горла вырываются приглушенные хриплые стоны, распаляя все больше.       Лайт откидывает назад закрывающие глаза мокрые волосы, и смотрит, сквозь мутную пелену возбуждения, на вызывающую ехидную ухмылку детектива, смотрящего на него своими черными глазами, которые впервые за все время их знакомства выражают эмоции только. Он впивается в губы L яростным поцелуем, больно кусая, дабы насладиться металлическим привкусом крови во рту, и получает не менее напористый ответ. Никто из них не заботится о наличии камер, ведь знают, что потом без проблем удалят все компроментирующие записи и будут дальше вести себя как ни в чем не бывало, не давая зародиться ни малейшему подозрению в головах следственной группы.       Это странно, необычно, но притягающе. Они тянутся друг к другу, находя поразительное сходство, удивительную точность, совпадение интересов, идеалов, но, в то же время, все это в зеркальном отражении. Лайт злится на себя за то, что ему нравится происходящее — это неправильно! И все же они скидывают остатки мешающей одежды, прижимаются настолько близко, насколько это вообще возможно. Температура мгновенно подскакивает, гормоны с убойной силой начинают свое действие. Их тела сплетаются воедино, вынуждая полностью забыть истинное положение дел, их настоящую модель отношений, границы которой они так безбожно растоптали еще около полутора месяца назад. Единственное, что сейчас чрезвычайно необходимо им обоим — сгореть в смертельно обжигающем пламени общего безумия. Лайт мысленно смеется: даже в такие моменты их игра продолжается, если не становится еще более накаленной, опасной; ни один из них не собирается стирать привычную грань отношений детектив-подозреваемый — это придает еще большей остроты их, итак ненормальным и абсолютно непонятным, отношениям.       Никакого сладкострастного шепота, никаких признаний, только взаимовыгодные отношения с целью удовлетворения физиологических потребностей. Толчки становятся резче и глубже, пальцы судорожно комкают простыни до побеления костяшек. Еще немного и по телу проходит электрический разряд удовольствия, тут же сменяясь легкой истомой. Матрас с приглушенным звуком прогибается под тяжестью двух тел. Они не ложатся спать после — нет смысла, ведь через час все равно вставать; вновь принимают душ и идут на кухню. Лайт, как обычно, варит кофе на двоих, пока L со своего прихваченного ноутбука удаляет кадры их совместного вечера.       Общение остается таким, как прежде: со спорами, циничными шутками и язвительными комментариями — без каких-либо намеков на произошедшее ночью; сбой в системе привычных отношений никак не проявляется, остается незначительной слабостью, которую они себе позволили единожды. Нудная монотонная работа продолжается изо дня в день, Лайт просматривает несколько документов сразу, чтобы экономить себе время на оставшиеся таблицы, пока L сосредоточенно выстраивал башенки из рафинада. Надо признать, что-что, а выводить Лайта из себя простыми и, казалось бы, совершенно незначительными деталями получалось у детектива просто на высшем уровне. Курсор мыши замирает между строк, и Лайт внимательно вчитывается в текст, еще раз проверяя свои догадки.       Короткое прикосновение к Тетради моментально возвращает Лайту все утерянные воспоминания, рисуя на тонких губах незаметную злорадную ухмылку. Кира делает новый ход, приближающий его к безоговорочной победе. L смотрит с нечитаемым взглядом, Лайт знает — он недоволен сложившимися обстоятельствами, но наручники снимает, немного задерживая пальцы на его запястье. Детектив становится только более придирчивым, цепко следит за каждым действием своего подозреваемого, подмечая для себя невербальные сигналы своей правоты в причастности Лайта к убийствам преступников.       L ни разу за все время своей карьеры не чувствовал себя настолько паршиво. Он четко знал, что Лайт — Кира, сомнений ноль, ровно столько же, как и внятных доказательств, которых бы хватило для суда. Он прямо ощущает холодные руки Бога Смерти на своей шее, грозящиеся по строгому указу Киры вот-вот сомкнуться сильнее. Детектив прекрасно понимает, что забрел в тупик; он будто охотится не на человека — на неуловимую тень, все время ускользающую от него и наблюдающую за безрезультатными попытками L собрать из молекул данных четкий портрет убийцы.       Крупные капли воды с силой падали на бледное лицо детектива, скатывались ниже к краю белой кофты, тут же впитываясь в уже достаточно промокшую ткань. Звук дождя успокаивал. L не знал сколько он стоит вот так, запрокинув голову к темному ночному небу, затянутому плотными тучами, и смотрит в пустоту, находясь в прострации. Откуда-то издалека был слышен приглушенный шумом дождя звон колоколов. Свадьба или похороны, хотя любое из мероприятий было бы не очень удобно проводить в такую погоду, да и нет гарантий, что это что-то наподобие феномена белого шума, просто галлюцинации. Присутствие второго человека здесь, на крыше небоскреба, он чувствует подкоркой сознания, ощущает тяжелый задумчивый взгляд на своей спине. Он не оборачивается, чтобы знать, что именно Лайт пришел за ним, а не кто-нибудь другой из их следственной группы. Кира подходит ближе, и его шаги растворяются в звуке усилившегося ливня. L поворачивает к нему голову, смотрит прямо в глаза, немного приподнимая уголки губ в уставшей улыбке. Они стоят неподвижно, общаются лишь с помощью взглядов — начинают новую молчаливую дискуссию, которая, наверное, станет вечной этим вечером.       Одежда промокла насквозь и теперь неприятно липнет к телу, заставляя вздрагивать от редких порывах ветра. Детектив осторожно подходит к Лайту, кладет голову ему на плечо, блаженно прикрывая глаза. Кира на мгновение замирает, несколько ошарашенный таким открытым проявлением слабости своего врага, однако не долго думая обнимает, аккуратно поглаживая выступающие лопатки. L улыбается чуть шире.

***

      Рюк в своей привычной манере вытворял кульбиты под потолком, раздражающе комментируя каждое действие Лайта, думающего, что все-таки слушать монологи шинигами лучше, чем постоянно отвлекаться на плаксивые жалобы Мисы. Лайт встает с дивана, забирая с собой увесистые папки с документами по делу Киры, оставленные L на их рабочем столе. — В последнее время ты как-то совсем изменился Лайт, — смеется шинигами, протяжно произнося его имя — Неужели, это из-за смерти твоего детектива? — Нет, Рюк. Оставь свои фантазии при себе, — бесстрастно отвечает Лайт, не желая думать о том, что все-таки чем-то Бог Смерти прав.       Он поднимается в ту самую комнату, которую делил с детективом, тихо открывает дверь, проходит внутрь и садится в кресло напротив такого же, где обычно ночами за ноутбуком сидел L. Лайт не заходил сюда, кажется, около полугода с того момента, как он перенес все свои вещи в другую комнату. С тех пор здесь не изменилось ничего, лишь появилась неприятная пустота нежилого помещения. Нет ни слез, ни слов раскаяния или сожаления, Лайт просто игнорирует сдавливающее чувство в груди, которое обостряется еще больше когда он смотрит на «1984» — роман, который L читал, чтобы расслабить уставший от постоянного беспрерывного анализа данных разум. Лайт смотрит на кофейный столик, где все так же одиноко стоит шахматная доска с недоиграной партией, начатой ночью перед тем самым роковым днем. Он тянет руку и, немного подумав, медленно передвигает черно-белые деревянные фигуры, наконец доводя игру до логического завершения.       Белый король падает, и характерный стук кажется Лайту слишком громким в пустой темной комнате. Шах и мат.