Черные перчатки

Это был обычный день, только какое-то гнетущее чувство не отпускало, периодически встряхивая Дилюка за плечи, выбивая весь воздух. Но он старательно делал мрачное лицо, незаметно для себя тихо бормотал что-то и натирал стакан в своих руках уже около пяти минут. В таверну ворвался холод вместе со смехом. Рыцари небольшой компанией ввалились внутрь, их капитан шёл чуть позади. Дилюк почти убедил себя в том, что не смотрел в ту сторону, но Кайя, чёртов Кайя… Его рука почти дотронулась до лица Дилюка, но вовремя отдёрнулась, и Дилюк удивлённо вскинул голову, стараясь не показать настоящих эмоций. — Будешь так хмуриться, морщинки появятся, — Кайя улыбнулся, и яд на его губах заставил эту улыбку онеметь и застыть на его лице на весь вечер. Дилюк сам не знал, почему не ругал его, не разозлился или хотя бы не поддразнил в ответ за неформальное обращение. Только ещё больше нахмурился. Он молча поставил перед Кайей стакан Полуденной смерти. Тот изумлённо воззрился на него. — Не сок? Вот это да. — Либо ты молчишь и пьёшь, либо… — Всё, Дилюк, я молчу, молчу. Кайя запрокинул в себя стакан алкоголя и теперь водил пальцем по его ободу, сделав такое выражение лица, какое Дилюк часто видел у него в детстве, когда он думал о чём-то ужасном. Сейчас так было каждый раз, когда он отделялся от компании людей и находился в хрупком одиночестве. В таверне понемногу убавлялось людей, время близилось к глубокой ночи. Последними, волоча друг друга, вышли двое рыцарей. Совсем новенькие, с осуждением подметил Дилюк, переводя взгляд на Кайю. Теперь они были абсолютно одни здесь. — Мы закрываемся, — бросил Дилюк, отворачиваясь. Кайя позади неожиданно не стал смеяться или шутить. Дилюк услышал только задумчивый полушёпот: — Братишка, ты знаешь, мне кажется, что я скоро… — Кайя замолчал на какое-то время, и Дилюк солгал бы, если бы сказал, что не замер в этот момент. — Умру. Дилюк обернулся так быстро, что его волосы хлестнули его по лицу. — Мы не бра..! Но Кайи уже не было. Дверь со скрипом захлопнулась, и Дилюк обнаружил за стойкой мешочек моры. Дилюк забыл, что он хотел сказать, не зная, что ещё ему делать со своими чувствами. Он научился замыкаться и держать чувства при себе до нужного момента, но потом раз за разом приходил Кайя, и вываливал на него всё, что можно, обухом, так что Дилюк стоял и растерянно смотрел ему вслед в итоге. По шее пробежал холодок. — Дурень. Дилюк вперил взгляд в начищенный до блеска бокал в своих руках. — Только попробуй.

***

Дилюк честно не понимал, что именно не так, но не мог не думать об этом. Утром он застал Кайю вместе с маленькой Кли посреди пустой улицы. Девочка вжималась в полы его плаща и щебетала что-то звенящим от слёз голосом. Кайя поднял её на руки и внезапно пошатнулся. Дилюк замедлил шаг. Кайя, всегда такой сильный и гибкий, едва мог держать её сейчас, хотя, конечно, старался не показывать этого. Он что-то говорил, но слышно не было. Дилюк только уловил высокие нотки удивления в его интонации — Кайя, кажется, и сам не ожидал такого. Кли резко затихла. Теперь Дилюк был так близко, что смог расслышать. — Братик, ты поранился? Кайя аккуратно закружил её в воздухе. — Совсем чуть-чуть, — и снова на его губах был только яд, потому что Кайя чёртов лжец, который лжёт. — Это вчера было? — она грустно интересуется. — Нет, искорка, давно уже. Всё почти зажило. — А, понятно… Она что-то ещё говорила о том, что может спросить у Альбедо бинты или пойти с ним к Барбаре, но Дилюк её не слушал, а Кайя смеялся, смеялся, отравленно и глухо. Кли нисколько ему не верила, очевидно же. Даже ребёнка не смог провести. Дилюк хмыкнул, проходя мимо. Он заметил только сейчас — Кайя держал её левой рукой. И слёзы её до этого смахивал ею же. Кайя был правшой. — Руководство Фавониуса так легко допускает ранения своих высокопоставленных членов? — небрежно поинтересовался Дилюк, останавливаясь с ними рядом. Кли положила голову Кайе на грудь, а сам он начал гладить её по волосам. Его улыбка дрогнула. — Дядя Дилюк злится на нас? — спросила Кли шёпотом, но Дилюк услышал. — Это потому, что я плакала? — Нет, искорка, что ты, нет, — Кайя умело заворковал, как всегда делал, и девочка заметно расслабилась, хотя его не отпустила. Кайя многозначительно посмотрел на него, так что Дилюку пришлось выдавить из себя осторожную полуулыбку. — Руководство занятое, знаете ли, мастер Дилюк, за всеми и не уследишь. Кайя вернул себе уверенность и начал качать на себе Кли, чтобы она ослабила хватку. Кажется, ему было неудобно или больно. — Я вижу, — Дилюк хмуро фыркнул. — Хватит пугать ребёнка, Дилюк, — серьёзнее сказал Кайя, когда Кли, заслышав резкость в его голосе, снова сжала его воротник. Кайя не сдержался и болезненно поморщился. Дилюк вздохнул. — Кли, не бойся, у меня… Наверное, ужасное лицо, но. Эм. Это правда просто моё лицо, — неловко извинился Дилюк. Кайя усмехнулся, а Кли высунула носик наружу, перестав прятаться в воротнике Кайи. О. Она всё это время продолжала плакать. — Я и не боюсь, — пискнула она, — просто… Почему вы не любите братика Кайю? Дилюк подавился воздухом. — Что… — Ах, искорка, ну что ты такое говоришь… Кайя снова переключился на неё и теперь развернулся на пятках, чтобы уйти, вытянув уже больную руку, чтобы помахать на прощание, но, кажется, он не смог её поднять, поэтому Кайя обернулся. Дилюк всё стоял, сжимая ткань перчаток. — Ну, пока, — весело попрощался Кайя. — Я буду сегодня вечером в таверне, — зачем-то сказал ему Дилюк, беспокойно сверкая глазами, — и перевяжи уже руку нормально… Кайя вскинул брови, но улыбнулся. — Ладно. И они ушли. Что-то тревожное всё ещё висело над Дилюком огромным облаком, но он решил не обращать внимания.

***

Вечером Кайя весело помахал ему левой рукой, и Дилюк обратил внимание на то, что правую он всё-таки перевязал, хотя явно неправильно и слабо. Дилюк фыркнул. — Добрый вечер, мастер Дилюк, — тянет Кайя. — Ты не получишь от меня алкоголь, — Дилюк сразу вскидывает голову. Кайя выглядит расстроенным, возможно, наигранно. — Зачем же тогда звал? — Лучше знать, что ты не напьёшься под моим присмотром, чем в Кошкином хвосте будешь пьяным до безобразия. — А следить за людьми, мастер Дилюк… — Кайя прикрыл глаза и улыбнулся. — Нехорошо. — Ты просто сам не умеешь. — Да с чего вдруг? — Ты обещал молчать. — Мне интересно, что за беспокойство? Дилюк обернулся, видя входящих Розарию с Венти. — Бард рассказал однажды, — тихо сказал Дилюк, — как ты, между прочим, будучи на службе, понёсся в сторону винокурни, потому что «один бесстыжий гордец не собирается беспокоиться о своих ранениях, вдруг упадёт где». Дилюк никогда не менял интонацию, даже передразнивая кого-то, даже в детстве, даже когда был зол или плакал, но он очень. Многозначительно. Смотрел. Кайя резко распахнул глаза, но не успел спросить, просто это плата за такое поведение, вопрос долга или взаимность. Они налаживают отношения? Ему показалось? Что это было? — Оправь повязку, Розария тебя прибьёт, — быстро сказал Дилюк прежде, чем отвернулся. Практически сразу сзади раздался смех и низкие шепотки повисли между ними тремя, как и всегда. Что-то никогда не менялось. Бард бренчал что-то, надеясь так уплатить за выпивку. Что ж, можно и простить… Розария что-то шепнула Кайе, и он в тот же момент перестал смеяться. — Я бы попросил тебя кое-что… — начал Кайя и запнулся. Дилюк уверил себя, что не подслушивает, просто они близко сидят. — Кэп, — Розария звучала серьёзнее обычного, — что происходит? — Я и сам не знаю, — растерянно выдохнул Кайя. Дилюк понятия не имел, о чём они болтали, но в этот момент он обернулся, а Венти выхватил у него пару бокалов вина, расплываясь в хитрющей улыбке. — Особый случай, — шепнул он, закрывая собой друзей. Дилюк хмыкнул. Совершенно некстати стрельнула мысль о том, что негоже архонтам дружбу водить с ними всеми, но… Слишком он был по-настоящему заботливым, хоть и со странностями. Как же тут было душно. Хотелось выйти и дышать. Воздух. Здесь чертовски не хватало воздуха, и, кажется, Розария смекнула то же самое, потому что оттянула воротник своего платья. Кайя понимающе хлопнул её по плечу. — Ты можешь раздеться. Он не шутил. Дилюк был ошеломлён, но Кайя действительно не шутил, говоря такую… двусмысленную вещь. Его голос был абсолютно серьёзен. — Ты же знаешь, что ты можешь раздеться, — повторил Кайя, — мой плащ полностью в твоём распоряжении. Поудобнее этого, — он указал на ужасно обтягивающую у груди и по бокам ткань, — будет. Розария издала какой-то странно благодарный звук. — Я уже говорила, я недостаточно пьяна для этого. Мне не жарко. Право, мы же не целуемся. — О-хо. Но могли бы… — Вы флиртуете или что? — вмешался Венти, подливая Кайе вина. Дилюк вынужден был пылать от смущения, пока стоял лицом к стойке. Под конец снова стали расходиться люди. Теперь в таверне последним клиентом был не только Кайя, но и молчаливые Розария с Венти. Это удивляло Дилюка — то, как самые тихие люди начинали балагурить в таверне, как только напивались, а самые улыбчивые или неприступные становились вдруг тихими и мрачными. Они будто делили какое-то горе. Венти весь вечер смотрел на Кайю с каким-то подозрением, пока Розария чаще обычного порывалась схватить его за руку. Они не понимали, что происходит. Дилюк тоже. Наверняка он что-то им сказал. — Я вас люблю, друзья, — сказал Кайя как всегда невпопад, резко, когда этого совершенно не ожидали. Он хрипло рассмеялся, пьяно дёрнулся в сторону и встал. За ним, скрипнув стулом, поднялась было Розария, но в этот раз Венти обернулся к ней. Они остались сидеть на месте, а Кайя тихо покинул таверну. — Это обыденно, — говорил Венти ей каким-то успокаивающим тоном, хотя Розария была — ледяное изваяние — верх спокойствия, как и всегда, — это обыденно, когда люди уходят. Мы должны молчать, — он улыбнулся так, что Дилюк едва не выронил стакан. Хотелось выбежать за Кайей. Им всем. И никто не знал, почему. Розария неосознанно подморозила бокал с вином и тот упал, отяжелев, и разбился. В который раз за все время повисло напряжение. — Мы должны молчать, — повторил Венти, и всё на свете перестало иметь значение. Через какое-то время Розария хлопнула Венти по плечу, они молча оставили на стойке мешочек моры и тихо ушли. Дилюк остался наедине со своим внутренним хаосом.

***

Когда гнетущее чувство достигло пика, прошло около пяти дней. Но кое-что действительно случилось, и сначала никто даже не подумал… Дилюк, конечно, задумывался об этом, но не в том ключе. Он помнил, как Эмбер, громко рыдая, выбежала на площадь и, столкнувшись с ним, сразу же уткнулась ему в грудь, а потом, не извиняясь, схватила его за плечи и, повиснув на нём, быстро заговорила одними губами. Дилюк не умел успокаивать людей, и, наверное, не стал бы, если бы не это щемящее чувство в груди. Он отстранил девушку от себя, осторожно встряхнув её за плечи, но её глаза ещё больше затуманились плачем и неосознанием, так что он мог только… О. Рядом был фонтан. Дилюк зачерпнул воды и брызнул ей в лицо так, что намок верх её одежды, намокли её волосы, намокло её и без того измазанное в слезах лицо. Она замерла перед ним и, в последний раз всхлипнув, упала на колени, выдохнув: — Магистр Джинн… Дилюк понял её без дальнейших слов. Крикнув Тимея, который уже подбегал к ним, заметив, что что-то не так, он оставил Эмбер на него, и только уходя Дилюк заметил, какой чумазой она была и сколько крови было на её рукавах и груди, но она была не её. Она будто… прижимала кого-то к себе. Дилюк прибежал к Джинн так быстро, как мог. Она взглянула на него из-за бумаг, выронила их все из рук, а потом обеспокоенно нахмурилась, вставая. — Что случилось? — сразу спросила она. Дилюк не знал. Ну. Что-то определенно случилось. Он всё ещё не мог отдышаться. — Ты… Просто идём со мной. Сейчас. Быстро. Джинн поморгала, бросила взгляд на бумаги, но потом вылетела за ним. Потрясённая Эмбер, рядом с которой теперь был такой же Беннет (он тоже был перемазан чужой кровью), встала, когда завидела их. — Магистр Джинн!.. Она всё ещё ревела и не могла совладать даже с голосом, так что её слова звучали неразборчиво, и за неё глухо продолжил Беннет: — Капитан Кайя. В ущелье. Которое… Которое… Мы не смогли его дотащить, это из-за моего невезения, я… Его никто не слушал дальше. Дилюка повело в сторону, но он ухватился за меч, чувствуя, как рядом с ним побежала Джинн. Они быстро нашли его, хотя то место, о котором очень смутно и прерывисто говорил Беннет, было не слишком близко. Они нашли его, но то, что они увидели просто… Нет. Не надо. Кайя лежал перед ними, с пересечённой прямо поперёк грудью, здесь же была Фишль, неверяще опирающаяся на дерево. Дилюк, сам этого не заметив, сразу же оказался рядом, бережно, так бережно положив его голову себе на колени, что можно было удивиться, будь все немного более в себе. — Кайя, Кайя, Каэ, — детское прозвище сорвалось с губ случайно. — Каэ, ну-ка поднимайся, что ты ещё придумал… Дилюк прижал его к себе крепче, гладя его щёки и волосы, которые медленно остывали, но его это мало волновало. — Вставай, мы здесь, чтобы помочь, мы пойдём к Барбаре, вставай… Джинн положила руку ему на плечо, и Дилюк вздрогнул, подняв на неё глаза. Она смотрела на него с таким, с таким сожалением и скорбью, что хотелось ударить её по лицу или отвернуться, чтобы не видеть. — Дилюк. Он ушёл. Отпусти его. Из его глаз неконтролируемо полилось что-то горячее и ужасно щиплющее. Было больно. Чертовски больно, а ещё тяжело дышать из-за хрипов в груди. Фишль медленно и тяжело пошла к ним. Без слов она отозвала Оза, и тот скорбно склонил голову. — Эми, — прошептал Оз. — Пожалуйста, не этим именем, не сейчас, — так же шёпотом ответила ему Фишль, перестав говорить сложными формулировками из книг. — Он помнил вас Эми, а не принцессой, — всё равно сказал Оз. — Называя себя этим именем сегодня, вы… — Почту его память, — Фишль распахнула свои глаза, и в них блеснуло грустное, такое невыносимо грустное понимание. — Ты прав, Оз. Дилюк хотел, чтобы они заткнулись. Он раскачивал Кайю у себя на коленях, не зная точно, намеренно он это делает, или просто его тело дрожит таким образом. Фишль хотела опуститься на колени рядом, но Джинн придержала её за плечо. Фишль остановилась и больше не пыталась подойти. Дилюк чувствовал, каким холодным Кайя был. Туманные цветы были теплее, чем его кожа. Он чувствовал, но не мог не надеяться на что-то там. Кровь ещё не до конца высохла на его рубашке, и он был такой сырой, весь взмокший и какой-то… Пыльный. Дилюк боялся его трогать, боялся, что это всё — причина какой-то лихорадки у Кайи. Он всё ещё думал, что трясёт его брата, а не его самого. — Джинн, что ты стоишь, — у Дилюка не было сил, чтобы хотя бы повысить интонацию до вопроса, так что он просто шептал, бессильно и злобно. — Что ты стоишь… — Дилюк, — сказала ему Джинн, звенящим от слёз голосом. Она отвернулась, зажав рот ладонью, и глухо повторила то, что говорила до этого: — Дилюк. Он ушёл. Мы не м… — Ордо Фавониус некомпетентны! — рявкнул Дилюк, грубо оборвав её. Потому что снова эти рыцари ничего не могли, снова всё повторялось, снова они допускали это. Дилюк не знал, сколько прошло времени прежде, чем его волосы намокли от начавшегося дождя и налипли на лицо Кайи. Ещё больше времени прошло прежде, чем рыцари вместе с двумя сёстрами из собора появились хотя бы в их поле зрения. Пришла ещё Розария, но она не считалась, правда? Она была, наверное, единственной, кого Дилюк не был раздражён видеть здесь сейчас. Дилюк знал, что между ней и Кайей было что-то неоднозначное, но очень тонкое и важное. Розария закусила губу, когда накрывала его саваном. Она отогнала и Грейс, и Викторию, всё сделала сама. И ни слова не сказала, несмотря на то, что Дилюк всё не мог отпустить его. Она работала над ним прямо так, пока Кайя лежал на руках Дилюка. Дилюк, разумеется, понимал, что мешает, но это было необходимостью сейчас. Он всё ещё не мог принять это, но он мог понять — скоро он не сможет коснуться его, вообще никак не сможет. Розария была одинокой, брошенной всеми девушкой, с которой мало кто хотел иметь дело, и Кайя был единственным, кто запросто делил с ней сигареты и умел слушать, когда она молчала. Как-то раз он сказал ей, что любит её. По пьяне, заплетающимся языком, уткнувшись ей в грудь, он сказал это. Розария тогда похлопала его по плечу и велела вставать. Она отвела его домой, и он всю дорогу говорил ей: «Нет, правда, люблю, так люблю». Она усмехалась и мотала головой. Ходячее горе напополам с комедией. Кто ж сказал бы теперь, правда то была, нет ли. Да только что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, так же вроде? От того они и говорили только о грустном всегда. Мысли были мрачные, плохие, нехорошие. Розария, наверное, могла б любить его тоже, если бы не должна была сейчас молиться за его упокой. В этот раз даже по-настоящему. Она честно постаралась вспомнить все слова молитвы, и потом, ночью, допустила виноватый взгляд в сторону Венти. Он не стал ей врать и улыбаться. — Любые искренние слова — молитва. Если ты хотела для него чего-то по-настоящему, я… Думаю, что всё так и будет. Всё хорошо. Розария подняла четвёртый бокал вина и, стукнувшись с ним, глотнула залпом. Она всегда пила максимум два, чтобы оставаться из них самой трезвой. — Надо выучить пару молитв, — сказала она ровным голосом. Она умела держаться. И то была ночь — честность за честность. Потом были похороны. И на них был весь город. Розария не осмелилась подойти близко, она стояла поодаль, мешаясь с тенью. Малышка Барбара всю ночь плакала, уверяя её, будто это она не успела — а могла бы. Розария должна была оставаться здесь сильной хотя бы для неё. Джинн выглядела так, будто проплакала несколько часов без остановки, от её измученности осталась совсем только тень. Она сама стала — тень. Ей бы отдохнуть. Рядом с Джинн стояла утомлённая Лиза. Она так сверкала своими обычно хитрыми глазами, что невозможно было в них признать её, хотя она была спокойна. Кли во весь голос ревела, не понимая ещё, за что у неё отняли её тепло и утешение. Она была маленькое солнышко, наплакавшееся, неугомонное. Она так отчаянно сжимала кулачки и ничего, ничего в этом свете не понимала, но всё равно рыдала, рыдала, и слёзы катились крупными каплями по лицу. Страшнее всех был Дилюк. Он стал жутким, просто пугающим. Всё время оправлял розы и тихо просил ещё немного подождать всякий раз, как гроб решались попытаться, наконец, закопать. Он был — бледная дрожь и впалые тени под глазами. И даже перчатки в этот день он надел чёрные. Его парфюм стал похож на запах могильных цветов. Подхватив его под трясущиеся руки, Джинн с Лизой осторожно оттащили его. У него не было сил сопротивляться, но он так слёзно просил оставить его, что Джинн вновь начала плакать сама же. Гроб закопали быстро, чтобы никто больше не кинулся на него. Дилюк шептал что-то о прощении, предательстве, лжи и чём-то ещё. В его голосе были бесконечная вина и раскаяние. А потом всё пошло своим чередом. Без привычного хриплого смеха по улицам, но. Розария теперь регулярно пела вечером, в одиночестве, молитву, которую Грейс пела кому-то из своих родственников на кладбище. Венти с ней перестали сидеть в таверне постоянно, они чаще сидели где-то вдали от всех, в темноте, и у них было только одиночество, да скорбь, горькая на вкус. Джинн поняла, как много бумаг было у неё на самом деле, и какую большую часть работы исполнял Кайя. Лиза часто баюкала её в кабинете, заставая там же в слезах. А потом стала забирать столько же бумаг, надеясь, что она перестанет. Дилюк был сбит с толку и очень сломлен. Аделинда в который раз оберегала его от всего, хрупкая, милая женщина, в руках которой столько силы и тепла. Он раз в три месяца появлялся в Мондштадте, чтобы проверить поставки и бумаги, и сразу исчезал. Черные перчатки стали частью его одежды навсегда. И он растил волосы. Потому что помнил, как Кайя спросил у него однажды: «Ну и зачем ты их обкорнал, такие красивые», когда он со злости их срезал. Кли была единственной, кто почти не поменялся. Она честно не падала духом, но, наверное, это от того, что она ребенок. Так думал Альбедо, глядя на неё иногда. Разве что смеяться она стала чуть тише. И грустнела, когда вспоминала второго старшего брата. Мондштадт жил дальше, без Кайи. Конечно, немного иначе. Но жил. Дети росли и смеялись. Лишь кто-то изредка пускал шепоток о капитане, тяжко вздыхая. Все жили и дальше. Всё так же. Без Кайи.