погасший фонарь на том берегу

— я бы хотел провести свой последний день на берегу моря. брошенная невзначай фраза подобна рою невысказанных мыслей, дзено произносит нечто подобное совершенно обыденным тоном — так, словно это для него не имеет никакого значения. но тэтте все равно напрягается, хоть и сказать в ответ ничего не может: что ему, в самом деле, говорить сейчас? они были на грани краха с самого начала и прекрасно об этом знали. дзено понимал, что отношения такого рода ни к чему не приведут, но ему было приятно осознавать, что хоть какое-то время он был кем-то любим. дзено в ответ не любил. дзено, по правде сказать, понятия не имеет, каково это — любить кого-то. потому что его ещё с детства этому никто не научил. покажи ему кто-то, что любовь бывает безвозмездной и её не нужно заслужить, может быть, сейчас всё сложилось бы иначе. дзено знал, что в этом мире ничего не заслуживал. поэтому он был обречён вечно бродить в одиночестве. командир тогда сказал ему... что жизненные ценности у каждого человека индивидуальны. командир сказал ему, что эти самые ценности к дзено придут сами по себе. но сколько бы дзено ни ждал, никакого смысла в его существовании так и не появилось. тогда он понял, что командир его обманул, — обманул так же, как всех тех, кому до него говорил слова поддержки. дзено был диким, нелюдимым; дзено был маленьким монстром, руки которого по локоть находились в крови. когда им был убит какой-то чиновник, дзено подумал, что вот оно — отомщение за все те годы, проведённые в страданиях, за все те годы, что он чувствовал лишь только голод. дзено некогда было жалеть людей, потому что и его самого никто никогда не жалел. дзено неоткуда было узнать, что такое жалость. неоткуда было знать, что и для жалости, и для всего остального не надо было так стараться. если бы кто-нибудь сказал ему это тогда, может быть, дзено сейчас лучше бы понимал суть человеческих взаимоотношений. ибо ныне ему всё не доставало такого простого, казалось бы, качества, как сопереживание. командир говорил, что дзено особенный ребёнок в его воссозданном на обломках детском саду. что его непременно ждёт великое будущее. дзено был наивным тогда. но он больше ни за что не поверит в эту нелепую ложь снова. дзено стал лучше. несколько лет назад он был дураком, чудовищем, но сейчас он — новый. сейчас он уже не тот, кем был раньше. и это, верно, заслуга лишь его одного; на кого ещё в этом несправедливом мире он мог бы положиться, если не на самого себя? дзено ценит в людях умение молчать тогда, когда это нужно. но дзено, к сожалению, слышит чуть дальше обычных людей; сердцебиение тэтте чересчур неспокойно, и это должно раздражать, это должно выводить из себя, но — почему-то — на гниющей некогда душе становится донельзя тоскливо. словно дзено в самом деле наконец-то понял, что быть любимым — это чудо, которое он не смог познать ни в детстве, ни шесть лет назад. словно ему теперь довелось узнать, что значит эта любовь, незначительная и незначимая. у тэтте дрожит рука, и пусть дзено не может этого видеть, он чувствует всё так, будто сросся с чужой кожей. в какой-то степени ему ведомо облегчение — от того, что жизнь его, жалкая и безжалостная, может быть, прошла вовсе не зря. он познал путь от ненависти до чего-то, о чем ему никогда не рассказывали. дзено не может сказать, что это такое, но это «что-то» определенно не кажется ему чем-то плохим. дзено всё время искренне считал, что быть беспощадным и жестоким — это единственное, на что он способен; он верил, что чужие страдания, отличные от его собственных, — это то, что доставляет ему удовольствие. ах, нимб над головой, сияющий, был для него запредельной фантазией — но почему бы и нет, раз это то, что он может получить от людской благодарности? дзено помнил все поцелуи, которые ему дарил тэтте; дзено помнил касания на чувствительной коже, помнил оставленные метки, помнил всё-всё, некогда связанное с тем, с кем делил когда-то постель. дзено не может сказать, почему это прекратилось. но дзено уверен, что, если бы он не пошёл тогда за командиром, как в прошлый раз, в их жизни не наступил бы покой. в конце концов, это было весьма ожидаемо от человека, которого все прозвали королём авидьи за причинённое другим зло? дзено был раздосадован: он так старался заставить других поверить в то, что даже он может измениться; но командир чётко сказал ему, что такие, как он, никогда не меняются. таким, как дзено, волей бога поручено вечно бродить в темноте, потому что у злодеев — какими бы они ни были — нет права на хороший финал. дзено вступал в «смерть небожителей» с тяжёлым камнем на сердце, и это чувство беспомощности заставляло его улыбаться; дзено никогда не хотел самоотверженно умереть. дзено испугался стать героем на этот раз. наверное, его святой картинный облик, который был придуман кем-то совершенно нелепым, был разбит вдребезги, и это заставило тэтте в нем разочароваться. как бы то ни было, даже он не смог скрыть досаду в своём голосе, когда спрашивал, почему дзено так поступил. почему он так поступил... не с миром. не с ищейками. почему он так поступил с ним. у дзено не было ответа. и не то чтобы ему захотелось бы ответить на сей идиотский вопрос когда-нибудь. просто так... было нужно. вот и всё. дзено устал быть тем, кем его видят другие; дзено надоело быть героем, образ которого тэтте придумал в своей голове, чтобы всегда иметь возможность хоть как-то закрыть глаза на чужие поступки. дзено привык к тому, что он не оправдывает чьих-либо ожиданий. посему должно ли это волновать его сейчас? дзено ведь и в самом деле никакой не герой — и никогда им не был. но ведь это было так удобно — думать, что он им является. дзено был благодарен тэтте за то, что тот никогда его не осуждал, однако вместе с тем это было тяжким бременем: лучше бы тэтте его презирал. ведь иначе дзено бы никогда не стал жалеть о том, что прожил любую из жизней напрасно. счастье... для него — всегда далеко... — мне очень жаль, дзено, — произносит надломленным голосом тэтте. — такого не должно было произойти. я бы никогда... не допустил того, чтобы тебе было больно. дзено улыбается, прижимаясь лбом к холодному дулу пистолета. тэтте не понимает, как человек на пороге смерти может быть таким восхитительно прекрасным. словно ангел, которого вновь решили забрать на небеса. — но ты... черт возьми, о чем ты думал? — пистолет в руках тэтте дрожит, и дзено кладёт свою руку поверх чужой. — ты с самого начала мог рассказать обо всем мне. почему ты этого не сделал? почему? — ох, тэтте-сан, какой же ты нелепый, — мягко отвечает дзено. — я хотел, чтобы ты понял, что злодей не может переквалифицироваться в героя. — но ты не злодей! — в отчаянии кричит тэтте, и дзено морщится от его громкого голоса. это так необычно — слышать, как всегда безразличный и спокойный тон становится таким оглушительным. — ты никогда не был злодеем, дзено! дзено хочет сказать: «ты ошибаешься, тэтте-сан», но вместо этого отвечает безмятежно, как если бы был поверхностью воды, на которой нет даже ряби: — это высшее благо — умереть от твоей руки, тэтте-сан. ты же не промахнешься, не так ли? тэтте должен сделать это, даже если его сердце разрывается от боли; пусть тэтте в глубине души понимает, что это единственный правильный выбор, он всё равно не может решиться. потому что дзено... человек, которого ему так долго не хватало. потому что ради дзено тэтте готов был броситься в объятия смерти и сам. но дзено опасен для мира, и тэтте это прекрасно понимает. потому его рука, держащая пистолет, больше не дрожит. — ты... хочешь что-нибудь сказать в последний раз? искренняя улыбка дзено, которую он показывал лишь один раз в своей жизни, была донельзя красивой, и сейчас, когда тэтте видит её, посвящённую ему, вновь, его сердце больше не трепещет от чувств, — его сердце покойно замерло, как если бы в самом деле погибло. тэтте думает, что больше не имеет права чувствовать любовь. для него в этот момент всё закончилось. дзено выдыхает пар изо рта вместе со скопившейся за столько лет печалью, но ныне она больше не превратится в бесконечное горе: — надеюсь, там будет море. выстрел.