Simple comforts

— Я хочу научиться использовать всю мощь тигра! — А почему ты просишь меня? — говорит Дазай, лёжа вниз головой на диване. Ацуши хочет попросить его встать на землю, но он знает, что его наставник снова использует его бисексуальность как предлог. — Я буквально отменяю любую способность, к источнику которой прикасаюсь. Почему бы тебе не попросить Кенджи? Он практически непобедим; он сможет это вынести. — Возможно, но вы единственный, кто действительно видел тигра в действии и сражался с ним. Я не думаю, что Джуничиро считается, он в то время истекал кровью. — Ацуши вдыхает, собираясь с духом. — Вы понимаете, насколько он мощен, и сможете остановить меня, если я выйду из-под контроля. Дазай театрально зевает, затем переворачивается на бок, перетекая в другую позу. — Отлично. Но я надеюсь, ты понимаешь, о чем просишь, и готов следовать моим инструкциям. — Конечно же, я понимаю! — Точно? — Дазай усмехается, и Ацуши вдруг чувствует, что совершает ошибку. — Ты доверяешь мне, Ацуши? Вопреки здравому смыслу он отвечает: «Да».

***

— Как это должно помочь мне снова контролировать тигра? — спрашивает Ацуши, таща ещё одно одеяло в кучу. Сейчас он строил какую-то мягкую конструкцию, используя все запасные постельные принадлежности, пару дополнительных подушек и несколько стёганых одеял, которые он купил в комиссионном магазине, в то время как заходящее солнце отбрасывало на всё это длинные тени. Однако Дазай настоял на том, чтобы сделать это в общежитии, так что его сильно беспокоила перспектива уборки и стирки, которые ему придется проводить потом. — Ха-ха! — Дазай помахал пальцем, явно получая от этого слишком много удовольствия. — Просто доверься мне, хорошо? Ты согласился на это, так что теперь не отступишь. — Я видел, как вы пытались убедить Куникиду, что повешение полезно для поддержания нормального кровотока и рекомендуется девятью из десяти хиропрактиков, — отметил он. — За шею — нет. Однако, если висеть вниз головой — позвоночник скажет тебе «спасибо», — говорит Йосано. Ацуши не знает, как она оказалась на холодильнике, но спрашивать об этом он не собирается. — Вот только, это не очень хорошо для кровообращения, поэтому не стоит висеть так слишком долго. — Почему? Это убьёт тебя? — спрашивает Дазай со слишком заметным энтузиазмом. — Это может ослепить тебя, испортить внутренние органы, причиняя адскую боль, и ты умрёшь через несколько часов, если не больше, — сухо говорит она. — Ты уверен, что гравитация — это тот вариант, который ты хочешь рассматривать? Дазай хмурится и предлагает несколько довольно... интересных способов, которыми она могла бы использовать свою бензопилу на себе, в то время как Йосано лишь смеётся и отталкивает его. Дазай бормочет что-то о том, что гравитация — его сучка, что бы это ни значило, а она продолжает ухмыляться и точить скальпели. Ацуши понятия не имеет, что только что произошло между ними, но это почти нормально для любого взаимодействия с Дазаем, так что он позволяет этому продолжаться. — Этого достаточно? — спрашивает он, укладывая последнее одеяло на место. Конечный результат выглядит как снежные крепости, которые дети строили холодными зимами в приюте, почти круглое, приподнятое пространство, внутри которого достаточно места, чтобы высокий человек мог лечь в центр и не касаться краёв. — Ага, мне нравится! — говорит Дазай, подходя, чтобы легонько ткнуть его, проверяя. — А теперь, иди, переоденься в пижаму, хорошо? Во что-нибудь удобное. — Похоже на очередную уловку, чтобы Куникида разозлился на меня, — осторожно осведомляет Ацуши. Йосано вздыхает и спрыгивает с холодильника, мягко шлёпая тапочками по плитке. — Хорошо, это длится уже достаточно долго. Я скажу ему. Ацуши, смысл этого упражнения в том, чтобы кошки ассоциировались у тебя с чем-то хорошим, это должно помочь тебе контролировать превращение. По сути, мы будем обращаться с тобой как с большой кошкой, пока ты не превратишься в неё. Ацуши подавился воздухом. — Ой, ну зачем ты портишь удовольствие? — заскулил Дазай. — Потому что ты идиот, который не воспринимает всерьез чьи-либо проблемы, даже свои собственные, — парировала она. — Ацуши, иди, переоденься. Если кто-то назовет тебя ленивым, я вызову им неотложку. Я напишу Куникиде объяснение того, что мы здесь делаем. — Спасибо! — он берёт обратно свои слова о том, что Йосано самая страшная; конечно, с её садистской стороной не стоит связываться, но она более внимательна к другим, чем Дазай. Он быстро переоделся в выцветшую майку и мягкие шорты — даже если его несколько полных трансформаций оставили эту одежду нетронутой, если он собирается обратиться на половину, он предпочёл бы больше не портить вещи. Когда он возвращается, Дазай что-то ищет, роясь в холодильнике, а Йосано стоит на его открытой дверце, стараясь дотянуться до банки с листовым чаем. Она засовывает её подмышку и использует плечо Дазая, чтобы спрыгнуть, а мгновение спустя он торжествует, вытаскивая блюдо с лососем. Он огромный. Ацуши чувствует, как урчит у него в животе, он знает, что съел совсем немного на завтрак, потому что хотел оставить еды для Кёки, и, конечно, обедал он поспешно, но рыба слишком дорогая. Этого много. Этого слишком много. Он не может так поступать, не может этого вынести, нет, нет, нет... — Ацуши, — Суровый голос Йосано вырывает его из вихря мыслей. — Расслабься и сядь. Мы поделимся. — Х-хорошо. Это чувствуется чем-то совсем детским, ютиться вместе в куче одеял, но они заставляют это работать. Ацуши поджимает колени к груди, расправляя плечи, а Дазай растягивается боком в метре или около того от него. — Ацуши. Тебе надо отдохнуть. Мы не причиним тебе вреда, — предостерегает он. — Я знаю. — Лжец, — говорит директор позади него. Он только использует тебя. — Слушай, — Дазай кладет руку на голову Ацуши, на этот раз совершенно серьезно. — Если доверие не приходит с самим фактом присутствия человека, тогда попытайся довериться. Не думай о нас так малодушно; мы не собираемся предавать тебя или причинять боль. Не в первый раз Ацуши задается вопросом, может ли Дазай читать мысли, видеть кровавый призрак, преследующий его. Он хочет избавиться от этого человека. Он хочет научиться ценить прекрасную жизнь, которая у него есть, разорвать цепи, ведущие к плачущему ребенку в одинокой клетке. Он хочет двигаться вперёд. Хочет научиться принимать тигра как часть себя, как хранителя, как нечто прекрасное. Это шаг вперёд, из тьмы. Ацуши закрывает глаза, следуя за прикосновением Дазая. — Хорошо. Я доверяю вам. — Спасибо. — Голос Дазая запинается, и Ацуши открывает глаза, неуверенный во внезапном проявлении эмоций, но его наставник, как всегда, собран. Может быть, Ацуши просто послышалось. — Ладно, я иду, — предупреждает Йосано, и они отодвигаются, освобождая для неё место. Она ставит массивное блюдо с лососем посередине и несколькими раскрытыми упаковками с крекерами сбоку. На краю не очень надежно стоят три дымящихся кружки; они из гончарного класса Кёки, понимает Ацуши. Она ходила на множество подобных занятий, позволяя себе пробовать что-то новое и знакомиться с новыми людьми в рамках реабилитации. Керамика особенно привлекла её внимание; её первые несколько попыток были неудачными и разваливались, но со временем она начала делать для них подарки. Конфетницу для Рампо, чайную чашку для Фукудзавы, крошечного глиняного тигрёнка для Ацуши. Кружки были подарком на Рождество: тогда она своими руками сделала и раскрасила по одной для каждого. У Йосано было цветочное поле, наполненное бабочками, каждый цветок был тщательно подобран исходя из символизма. Доброта, дружба, защита и честность. У Дазая была цветущая сакура на ветру, бинты, привязанные к ветвям, развевались на ветру, как ленты. Для Ацуши она нарисовала прекрасный восход солнца над колышущимся травяным полем, цвета сливались и плавно смешивались в великолепный градиент. — Это чай с кошачьей мятой. Одна ложка сахара, как ты любишь, — говорит ему Йосано, устраиваясь между ними, скрестив ноги. — Кошачья мята? Шутки в сторону? — Ацуши смотрит на Дазая, который ухмыляется. — Ладно, ладно. На самом деле на вкус это неплохо, но он ни за что не признается в этом. Вместо этого он просто пьёт чай, ест лосось с крекерами и делает вид, что это не самое странное, что он делал. Дазай и Йосано, вероятно, бывали в более странных ситуациях, судя по тому, что Йосано залезает на холодильник, будто в этом нет ничего особенного, а Дазай бросается в реку на полурегулярной основе, но Ацуши все ещё явно не привык к подобному. — Ты когда-нибудь был на ночёвке, милашка? — спрашивает его Йосано, вертя кружку в руках. Её губная помада оставляет след на краю, а на щеках остаются крупинки туши, как будто она в спешке смывала макияж. — Нет, — говорит ей Ацуши. — Я вырос в… в приюте. — Ах, — она кивает сама себе, глядя в свой напиток. — Да, судя по тому состоянию, в котором ты пришел в Агентство, я подумала что-то в этом роде. Последняя ночёвка была у меня одиннадцать лет назад. Это был мой последний день рождения перед тем, как меня завербовали. — Завербовали… на военную службу? — осторожно уточняет Ацуши. Он знает, что Йосано примерно того же возраста, что и Рампо, и время совпадает, но на самом деле, люди не любят говорить о войне. — Ага. Я была медсестрой, — она кладет несколько кусочков лосося на крекер, хмурясь, когда рыба начинает разваливаться на кусочки. — Некоторое время работала под руководством Мори, у меня случился психический срыв, я забыла большую часть детства, а потом была завербована Агентством, чтобы начать всё заново. У меня нет привычки хранить секреты от коллег, поэтому я подумала, что ты заслуживаешь знать. — Спасибо… за то, что доверили мне это. — Эй, мы тут все семья. Даже если некоторые из нас более скрытны, чем другие, — с этими словами она бросает крекер в сторону Дазая. Он ловит его ртом. — Некоторые из нас работали под началом этого человека после того, как он нарушил клятву Гиппократа, — возражает он, утаскивая лосось с её крекера. — И, вообще, было бы честнее, если бы я знал, что ты прошла через то же самое, я бы признался в этом раньше, чем ты принесла бензопилу. — И-извините, что вы сделали? — восклицает Ацуши. Дазай отмахивается от него. — Что было, то прошло, малой. — Так какова твоя история? Тебе не нужно говорить об этом, если ты не готов, но у тебя есть довольно отталкивающие шрамы, — небрежно бросает Йосано. — Должен ли я?... — он практически вывалил историю своей жизни на Куникиду и Дазая в первую их встречу, но теперь… Нет. Он отбрасывает свои колебания. Агентство — это его семья, и он доверяет им. — Это… некрасивая история. — Как человек, который слышал о том дерьме, через которое вы оба прошли, я могу заверить вас, что ни у кого здесь нет красивой истории, — сухо говорит Дазай. — Хорошо. Хм, Дазай уже знает большую часть этого, но директор моего приюта невзлюбил меня из-за моих способностей. Итак, ожоги на моем боку от кочерги, ожог на ноге от того, что он прибил её к полу, полосы на лодыжках натёрты цепями, которые никогда не снимали, а те, что поменьше вокруг моих вен от уколов. Ой! И я знаю, что ты их уже исправляла, но мои рёбра были кривыми большую часть моей жизни с тех пор, как он пытался утопить меня в младенчестве. Он был… сложным человеком, но, честно говоря, его история прозвучит так, будто я его защищаю, так что справедливо. Вот. Йосано втягивает воздух. — Дерьмо. Ты проходил тест на посттравматическое стрессовое расстройство? Ты пережил довольно серьёзную травму, и я говорю это как человек, прошедший войну. — Я имею в виду, у других людей это работало… — Дурь несусветная. Я познакомлю тебя со своим психотерапевтом. — Да, мэм, — кротко говорит Ацуши. — Впрочем, в этом нет необходимости, вероятно, это доставит много хлопот... — Ацуши, ты должен слушать назначения своего врача, — упрекает его Дазай. Йосано фыркает. — О, кто бы говорил! Помнишь, как ты пытался обратиться к психотерапевту? Я сказала тебе быть честным в своих чувствах! — Я был! — Ты выпрыгнул из чертового окна! — Вот что я чувствовал в то время! Это была только вторая история! — Ты неисправимый маленький засранец, — она вздохнула. — В любом случае. Ацуши? Мы отправим тебя на приём к терапевту. Это необязательно, но я обещаю, что это поможет в долгосрочной перспективе. Обычно проблема обстоит только в том, попадётся ли тебе действительно компетентный человек или какой-нибудь снисходительный старый подонок, который даже не верит, что бисексуальность реальна, но я хожу к этому доктору уже много лет. —...хорошо. Я попробую, — он жил, полагая, что он заслужил плохое обращение в течение долгого времени, трудно было осознавать что-либо ещё. Каждый его прогресс кажется крошечным и незначительным перед лицом океана, в котором он все ещё тонет каждый день. Но, видя уверенность Йосано, на которую он смотрел с завистью и восхищением (и, возможно, немного с влюблённостью, подайте на него в суд) с тех пор, как они впервые встретились... возможно, терапия того стоит. — Почему бы тебе не попробовать полутрансформацию прямо сейчас? — весело спрашивает Дазай. — Хорошо. — По крайней мере, это имеет смысл. Ацуши допивает чай и осторожно ставит кружку за себя, чтобы не повредить её, и взывает к силе тигра. Это не похоже на чувство преображения ночью; это похоже на ледяную воду, омывающую солнечный ожог, шокирующую и облегчающую и как-то странно пьянящую. Мех прорастает и утолщается на конечностях; его ногти превращаются в когти, и есть что-то ещё, что-то новое на этот раз. Может быть, это мех, на его лице, как когда он сражался с Шибусавой? — О боже, — говорит Йосано, пряча улыбку рукой. — Ацуши, я сфотографирую тебя, хорошо? Кёка не поверит, но на этот раз проявились тигриные уши. — Я…— он поднимает руку, чтобы проверить, и действительно, у него кошачьи уши. У него кошачьи уши. Они… на самом деле очень пушистые. Он поворачивается к Йосано, которая держит свой телефон, чтобы его сфотографировать, и улыбается. Ацуши тоже улыбается; приятно, когда кто-то считает тигра милым. — Мне никогда не удавалось это раньше! — Видишь ли, разве я не говорил, что знаю, что делаю? — самодовольно тянет Дазай. Йосано приподнимает бровь. — Действительно? Ты сказал мне, что твой план состоял в том, чтобы потрахаться и всё выяснить. — Тише. Это сработало, не так ли? Ацуши приглаживает мех на ушах, облизывая руку, чтобы привести себя в порядок, прежде чем осознает, что делает. Он замирает, но Йосано просто берет ещё лосося, а Дазай пишет в групповой чат, ехидно улыбаясь. Никто не смотрит на него с отвращением, и он тихо поддаётся инстинкту. Текстура его волос также изменилась, отдельные пряди стали толще и жёстче, но они все ещё гладкие на ощупь. Как ни странно, он голоднее, чем раньше. Может быть, это ещё один аспект трансформации? Он никогда не замечал; жар битвы и сопровождающий его прилив адреналина имеет тенденцию заглушать другие ощущения, но он думает, что это хорошо, что он осознает это. — Ты наше животное для эмоциональной поддержки, если правительство спросит, — объявляет Дазай, закрывая телефон. — Кроме того, Рампо говорит, что он по-прежнему любимец Фукудзавы, в какого бы пушистого кота ты ни превратился. — Я почти уверен, что ему не о чем беспокоиться, — сухо говорит Ацуши. Как у такого умного человека могут быть такие неправильные приоритеты? На него накатывает новая волна голода стоит почувствовать внезапно усилившийся запах лосося. Было бы грубо просто съесть остальное? Он чувствует, как смещаются его кости, проводит языком по зубам и чувствует наполовину сформировавшиеся клыки, и еще что-то. Что-то в глубине его разума, массу, похожую на инстинкт, но вызывающую у него неописуемое ощущение... чего-то спокойного, аморфного, глубокого и тёплого, успокаивающего. Это тигр? Слышится низкое ворчание, изображение слишком размыто, чтобы его можно было разобрать, и Ацуши на мгновение переворачивает свои мысли, прежде чем ему удается сопоставить изображение со словом. Голод. От тигра исходит довольный звук, между ними формируется зыбкая связь. Он не знает языка, понимает Ацуши. Тигр — это не та половина, которая провела все эти часы, прячась в библиотеке; это половина, которая бегала под лунным светом. Ацуши четко разделён на свободу и отчаяние, и пришло время преодолеть этот разрыв и научиться использовать весь свой потенциал. — Ацуши? Ты в порядке? — спрашивает Йосано. Однако она не пытается прикоснуться к нему — она всегда была осторожна, спрашивала разрешения или, по крайней мере, честно предупреждала. — Да, я…— как он объяснит то, что обнаружил? — Кажется, я нашел тигра. Это… ну, он не понимает языка, но я почти уверен, что его можно научить или, по крайней мере, мы можем научиться понимать друг друга, вот так. У него... у него есть определение для вас обоих. Это не то, что имеет точный перевод, но это что-то вроде… члена стаи, и дома, безопасности, с примесью чего-то семейного. Тигр одобрительно кивает, а затем отправляет Ацуши картинку их в полной форме, свернувшихся вокруг Дазая и Йосано. Он краснеет и откидывает её обратно, пытаясь показать свое смущение. Пока без объятий! Я не хочу их спугнуть! Семья. Обниматься, — настаивает тигр, пробуя новые слова и снова являя перед его глазами эту картинку. — Разумная способность? Интересно, — говорит Дазай. Тигр проецирует что-то вроде пустоты, затем выхватывает фразу «Больше не человек» со стороны мыслей Ацуши и заканчивает чем-то, что Ацуши понимает как «семью», «опасность», «защиту». — Может быть, или это может быть травматическое расщепление психики, похожее на диссоциативное расстройство, — отмечает Йосано. — Мы все ещё изучаем психологическую составляющую пользователей способностей, и подобные вещи не являются чем-то неслыханным. Голод, настаивает тигр. Он пытается связаться вновь; посылает что-то о семье, заботе, еде. Хочешь убедиться, что они тоже поели? — спрашивает Ацуши, показывая воспоминание о том, как Кёка ела вареный тофу, а Ацуши смотрел на это. Да. Семья. Семья на первом месте. — Я не уверен, почему это произошло, — говорит им Ацуши, — но я думаю, что мы выясним это. Мы проголодались, но тигр хочет сначала убедиться, что вы оба поели. — Действуй. В любом случае, в твоём рационе должно быть больше белка, — говорит Йосано, пододвигая тарелку. — Ужасно заботливое отношение к дикому зверю, который пытался меня убить, — весело смеётся Дазай. Тигр фыркает, сравнивая Дазая с котёнком со слишком большими для его ног лапами и уже острыми когтями. Размахивающим ничем, использующим пустые слова. Ацуши пытается подавить смех, затем возвращается к еде, пытаясь поднять скользкий кусок рыбы, когда его руки наполовину превращаются в лапы. Они неуклюжи, гораздо более неуклюжи, чем он когда-либо думал. Его пальцы бесплодно скользят и хватают, когти впиваются и рвут мясо. Он никогда раньше не использовал эту форму вне боя, кроме того времени, когда он причинял вред. Тигр издает смущенный звук и тыкает в память о видео с котиками и привлекательности лапок. Мило? Мягко? Лапы. Да, ты очень милый, — уверяет Ацуши тигра. А-цу-ши ест неправильно, говорит тигр, транслируя воспоминание о том, как они ночью ели корову. Лапами бегут. Челюстями едят. Это плохие манеры! возмущается Ацуши. Ответ - насмешливое фырканье. По-видимому, понятие манер настолько чуждо тигру, что непонятно. В конце концов, они соглашаются на компромисс, поднимая тарелку и ссыпая в рот рыбу. Они облизывают челюсти, пережёвывая вкус человеческой еды кошачьим вкусовым рецепторам. Обрывки информации, воспоминаний слишком мало, чтобы их можно было выразить словами, летают туда-сюда между ними, медленно укрепляя связь. Могу ли я трансформироваться, не теряя себя? — спрашивает Ацуши. Ответ более запутан, чем всё, что тигр говорил ему раньше, настоящий беспорядок из привязанности, командной работы, двойственности, изменений, надежды. Это похоже на поэзию, и когда Ацуши находит подходящие слова, они почти проникновенны. Я больше не потерян, и ты тоже не будешь. Достаточно хорошо. — Мы разговаривали. Думаю, я смогу обратиться, — уверенно говорит Ацуши. — Можно нам немного места? Дазай и Йосано двигаются. Йосано, зевнув, уносит посуду в раковину, а Дазай остаётся в нескольких шагах от них в обманчиво расслабленной позе. Ацуши становится на колени и видит снаружи луну. Это похоже на ощущение тигра, и он держится за это чувство, растягивая его и позволяя нарастать, вдыхая и выдыхая, вдыхая и выдыхая. Теперь они сильны, и они вместе. Ацуши осматривает себя, экспериментально машет хвостом и фыркает. Как они жили так долго друг без друга, когда сосуществование кажется таким же естественным, как дыхание? Было так одиноко, столько лет в разлуке, но теперь они наконец вместе. Дазай (когти, спаситель, брат-защитник, — говорит тигр) внимательно их изучает. — Ацуши? Ацуши и тигр кивают. Они чувствуют себя даже лучше, чем просто Ацуши, но не могут этого передать. Они медленно моргают, а затем поворачиваются к Йосано (свирепому, дикому, доброму целителю с острыми штуками) и повторяют жест. Доверься, — будто говорит этот жест. Тигр копается в разуме Ацуши, вытаскивая новые воспоминания с кошками в сочетании со всеми одинокими ночами и повторяющимися мыслями о семье. Куча-мала? Куча-мала, соглашается Ацуши, и они сворачиваются в клубок в своем гнезде из одеял, кружась и подталкивая себя, пока всё не становится в самый раз. Он знает, что люди находят его присутствие милым, он большой, тёплый и мягкий, и он защитит своих близких. Дазай снова что-то говорит, слова искажены. Ацуши удаётся уловить только те фрагменты, которые может понять тигр; семья, принести, свет. Он разочарованно вздыхает, обращаясь к тигру, который отвечает, что старается изо всех сил, но ещё не очень хорошо понимает человеческий язык. Добрый. Слово поражает Ацуши как удар кирпичом. Конечно. Они давно не знают доброты, но им нужно учиться, для себя и друг для друга. Дазай кладёт одеяло на свои бёдра и ложится на Ацуши, тихо бормоча о своей усталости от жизни. Йосано осматривает его на предмет болезней и ран, в конце концов удовлетворённо кивнув, и чешет его за ушами. Ацуши тычется в неё носом, издавая вопросительный звук. Она издает весёлый звук — смех, это называется смехом, — говорит Ацуши тигру, — и усаживается на его передние лапы, доставая телефон, чтобы почитать лайт-новеллу. Тигр удовлетворенно пыхтит, довольный тем, что их семья в безопасности и рядом. Приходят и другие; по одному и по двое, по коридору и вверх по лестнице, задыхаясь от восторга и фотографируя их. Ацуши знакомит их всех с тигром по имени, а тигр даёт каждому человеку аморфное понятие того, что они значат для Ацуши. Кёка — свирепый детёныш, требующий его защиты; Кенджи — яркий, сильный, дикий, солнечный детёныш, и к ним обоим привязано что-то что обозначает маленького брата или сестру. Ранпо — это маленькая радость, правда, сладкая гордыня, а Джуничиро — это мягкий обман, брат, дикая радость с оттенком « Пожалуйста, подними свои стандарты выше, Ацуши, тебе нужен кто-то, кто может постоять за тебя, а не ещё один половой коврик». Ацуши яростно краснеет и отбрасывает эту мысль. Его любовь никуда не делась; он просто очень напряженная пансексуальная катастрофа, окружённая привлекательными людьми, которые заботятся о его благополучии. Это всё. Влюблённый весенний дурачок, ласково говорит тигр. Он называет Наоми маленьким, ярким, диким, свирепым детенышём, Куникиду — резким громким защитником и непереводимым термином, обозначающим запах старых книг с приятным подтекстом, и, наконец, присваивает Фукудзаве лаконичный титул папа-кот. Они тихо смеются, дыхание ерошит волосы Йосано. Она рассеянно почёсывает их под подбородком. — Не хочешь присоединиться ко мне? Ацуши сегодня такой милый; должно быть, из-за тигриных инстинктов, — заговорщицки шепчет Йосано, подзывая Кёку поближе. Девочка крепче сжимает своего плюшевого кролика и медленно приближается осторожными шагами. Ацуши дышит на неё, медленно моргая и опуская голову. Тигр не может улыбаться, но может держать уши расслабленными, лениво помахивая хвостом, и втянуть когти. Кёка бесшумно движется вперёд, шаг за шагом, протягивая одну руку вперёд, пока они не оказываются в нескольких дюймах, пока её ладонь не прижимается к его широкому носу, пока Ацуши не испускает долгий вздох облегчения и не наклоняется к прикосновению. — Ты мягкий, — шепчет она, смущенно отводя глаза. — Можно я тебя обниму? Тигр радостно урчит, и Ацуши кивает. Они обращают свой взор на остальную часть агентства — на свою семью — и надеются, что это разрешение дойдет и до них. Кёка, не теряя времени, сворачивается в мягкой массе меха на его груди, деля переднюю лапу с Йосано. Наоми беззастенчиво фотографирует их со всех сторон, чтобы отправить Харуно, а Джуничиро ласково вздыхает и усаживается на спину Ацуши. Куникида беспокоится о здоровье чужого позвоночника и, наконец, поддается желанию зарыться в мех Ацуши. — Я думаю, ты очень милый, — надменно фыркает Ранпо. Фукудзава толкает его локтем, и он вздыхает. — Отлично. Только не забывай своё место. Тигр смеётся над этим; они здесь, со своей семьёй. Чего еще они могут желать? Ацуши услужливо шевелит хвостом, чтобы Рампо натянул одеяло и прижался к нему, не отрываясь от игры про покемонов. Наоми, довольная своими фото-подвигами, вклинивается между их лопатками и обнимает их за шею. Фукудзава присоединяется к ним последним, и Ацуши пытается не засмеяться, когда тигр счастливо мурлычет: « Папа-кот, папа-кот!» Ацуши в безопасности; он тёплый и мягкий, он защитит свою семью. Он слушает их дыхание, биение сердец и щёлканье электроники, когда каждый человек по очереди засыпает. Он их безопасность и их тепло; возможно, это упрощённый способ мышления, но Ацуши и тигру больше ничего не нужно.