Я пишу тебе письмо

— Справился он? Да что ты. Этери Георгиевна, сидела в своем кабинете, освободившемся от детей и пила кофе. Крепкий, без молока и сахара — она любила именно такой. Алёна завершила обходить последний круг с шваброй по кабинету. — Там ещё пыль. — Этери Георгиевна, закинув ногу на ногу, указала ладонью на скопление пыли в возле книжного шкафа. Алена, глубоко вздохнув, еле сдерживалась, чтобы не сматериться. Угораздило ее затусить с этим Димкой, блять. Который слишком бурно отреагировал на проигрыш в «Монополии» — разнёс полкабинета, а сам свалил в закат. А ее оставили в качестве дежурной, ведь «она тоже играла, а раз Алиева нет — придется убираться самой». Проведя шваброй по тому самому месту возле шкафа, Алёна, облокотившись на стену, выдохнула, вытерев пот со лба ладонью. Целый ебаный час. У Алёны от швабры уже руки онемели, спать хотелось ужасно, язык еле ворочался. — Алён, расскажи мне ещё что-нибудь. И не матерись, я вижу, как тебе этого хочется, не усугубляй и без того плохую репутацию нашего класса. Этери встала, прошлась по кабинету, осматривая его на пыль, соринки… Она видела абсолютно все — проводилась по гладкой поверхности подушечкой пальца, после рассматривала ее под лучом солнца, проверяя на наличие грязи. Этери Георгиевна остановилась возле окна. — Но здесь никого нет. — А тебя приучать надо, по-другому никак. — Этери Георгиевна кинула короткий взгляд на Алену, после снова вернула его на окно. — Так что? — Ну, его все наши корешем называют. — Родственной душой, ты хотела сказать. Алена закатила глаза. — Ну да. Он всем полюбился. — Как интересно, — Этери Георгиевна взяла статуэтку какого-то деревянного тюленя, покрутила его в руках, а после поставила на место. — Я, честно, думала, что он не справится. Молодой, опозорится. А здесь вон оно как. Хотя Таня много хорошего про него рассказывала. Алена навострила уши. Уж про кого про кого, но про Татьяну Николаевну она готова была слушать вечно. Она считала ее очень близкой, до сих пор была искренне благодарна ей за всю ту помощь, которую она оказывала, когда ещё учила здесь. И ее главный подарок — дорогущая статуэтка среднего размера бегущей лошади, с короткой запиской «Алёнке. Не забывай», которую она привезла из Португалии, где жил ее сын, до сих пор стояла у Алены на рабочем столе на самом чистом и заметном месте. — А что Татьяна Николаевна говорила? — Что Женю с малолетства знает. С первого класса, считай. И у него не получалось ничего абсолютно. Не учится, ничего. А потом средняя школа, очень тяжёлый период, он попадает в плохую компанию, казалось бы, классика — его подозревают в наркобизнесе, несовершеннолетнего невдупленыша, он начинает очень много курить, не ходить в школу. Потом со скандалом попадает на учёт, его водят по всем социальным комиссиям, мать в истерике… А в 10-м классе он приходит к Тане нашей и говорит: «я в пед хочу». А она ему «рехнулся, куда тебя с такой то репутацией возьмут». А Женя… Да, он для меня всё-таки Женя, а не какой-нибудь там Евгений Станиславович, не сдается, идёт на всё, чтобы хоть немного себе характеристику исправить. И в детский лагерь вожатым, по договорённостям, конечно, но. И на работы всякие благотворительные, в итоге простили ему многое, и с горем пополам пускают в пед таки поступать, и с аттестатом хорошим. Но аттестат без договоренностей, всё своим трудом! Вот… И не сразу у него себя в руки взять получилось, но уже под конец выпускного класса образцовым был. Алёна слушала внимательно, а в голове на словах «наркобизнес, алкоголь, курение», никак не состыковывался образ того Евгения Станиславовича, которого она знала сейчас. Который был практически идеальным, что-ли. Всех всему учил, и даже напрочь отбитые в плане воспитания и дисциплины подростки хотели брать с него пример. — Вот что ещё вспомнила, — Этери Георгиевна прошла к огромному стеллажу книг. — Таня рассказывала, что в 10-м классе его настолько никто не хотел учить, ибо «зачем с этим проблемным связываться», что все учителя смотрели косо на тех, кто с ним поддерживал контакт. А у нее тогда положение было тяжёлое, сын в Португалии сам живёт, а им с Николаевичем, который уже давно на пенсии, нужно как-то себя прокормить. Поэтому приходилось и Жене помогать, и с учителями контакты сохранять. Помогала она тайно, никому не рассказывала, что он ходил к ним на дополнительные уроки по биологии, приходил в самую отвратительную погоду, даже когда был оранжевый уровень опасности. Ты не помнишь, наверное, маленькая была совсем, но тогда у нас были такие метели и грозы — мама не горюй. И ещё с отоплением какая-то ерунда была, в плане что его то включали, то нет. А Женя все равно шел. «Не прощу себя, если на таком уровне жизни останусь», — говорил он. И в итоге сколько он всего пропустил из-за этого ужаса, столько и за год наверстал. Я знаю всю его историю в подробностях, благодаря хорошим отношениям с Таней, но все равно относилась к нему скептически. Для меня всё-таки возраст имеет значение. — Одного не понимаю, — голос Алёны внезапно стал тихим. — Чего Татьяна Николаевна носилась с ним так? Себя подвергая осуждению, да и сейчас проблематичных учеников избегают. — Не знаю, Алёна, честно. Мне самой это до сих пор непонятно. — Этери отпила глоток кофе, вернувшись к своему рабочему столу. — Есть у тебя талантливые, спокойные дети без особенного прошлого, ими и занимайся. Я так думаю. Но может здесь дело играет и в том, что для Татьяны Николаевны… Даже не знаю, как это сказать. Нет чужих потерянных подростков, что-ли. И ее по-настоящему тронула такая тяга Жени к нормальной жизни, думаю так. Алёне нужно было многое переосмыслить. Но самое главное: после всего этого она не знала, как смотреть на Евгения Станиславовича, как раньше. Как будто за этой идеальной, непоколебимой фигурой, какой он успел себя зарекомендовать, стояла темная тень, которая могла вырваться вперёд вновь. И неизвестно: действительно ли все уроки из прошлого были извлечены либо просто сейчас они прикрыты маской. — Спасибо, я пойду уже. — Алёна закинула практически пустой портфель на плечо, подойдя к двери. — Пока, Алёна, и не забудь про то, что завтра снова приходишь раньше, держурство. — Этери Георгиевна улыбнулась. И всё-таки неожиданные улыбки Этери Георгиевны всегда будут подвергать ее в шок. Даже несмотря на то, что она их классная уже 6 лет, в глазах Алёны она все ещё была строгой, холодной женщиной. И несмотря ни на что, ни на какие личностные разборки, Алёна относилась к ней хорошо. Этери Георгиевна действительно часто давала хорошие советы, и даже оставаясь строгой, местами даже грубой по отношению к людям, она за свой класс стояла горой. Именно благодаря ей их в принципе ещё не растаскали по социальным комиссиям и психологам, как это делали с предыдущими классами.

***

— Господи, напугала! Чего стоишь здесь? — Алена шарахнулась от Ани, которая стояла прямо возле двери кабинета, залипая в телефоне. — Я хотела тебе с дежурством помочь, Этери Георгиевна не пустила. Смотри какой тик ток, — Аня протянула Алёне свой телефон, на дисплее которого высвечивалось очередное видео с «какая ты капибара по имени». — Видишь, Алёна — курящая капибара. В точку! — Ань, я все равно не брошу сейчас, я на стрессе. — Алёна усмехнулась, а потом добавила, желая подразнить: — Кстати, спасибо что напомнила, сегодня нужно ещё за пачкой сходить, хочу новые протестить. — Когда уже эта милейшая продавщица узнает, что тебе никаких не восемнадцать, и ты не студентка местного экономического университета, а обычная школьница… — Аня вздохнула: — Ладно. А о чем вы болтали? Алёна в красках рассказала все то новое, что узнала о Евгение Станиславовиче сегодня. — Ты даже ни разу не сматерилась, вау. Ты настолько в шоке? — Блять, ну просто такое услышать… Сразу не переваришь. — О, вышла из транса. — Аня улыбнулась. — Про наркобизнес было неожиданно, но он действительно сильный человек. Мне кажется, избавляться от зависимостей очень тяжело… Не смотри на меня так. Аня засмеялась. — Но ведь действительно! И такая тяга к нормальной жизни… Не знаю, заслуживает уважения, что-ли.

***

— Тупые, безмозглые идиоты! — ор Железа раздавался такое ощущение будто не по всему их этажу, а по всей школе. Сегодня он явно был не в настроении. Для Алёны это всегда означало одно: очень плохой знак, ибо так получилось, что именно с ним у них всегда были самые напряжённые отношения. И если что случалось, то всегда была виновата Алёна, всегда во всем был виноват ее характер, её поведение и то, как она себя показывает… И в ее аттестате за девятый класс только одна «4» портила всю таблицу, состоящую из «5» по всем предметам. — Я ненавижу все это. Моя ненависть к этой работе бесконечна, к этому месту. — он скалился так, что казалось, ещё немного, и из кривой челюсти потечёт слюна. — Не-на-ви-жу! У Железа часто случались подобные срывы, которым находили одно оправдание: перебор с алкоголем. Но сегодня он превзошел самого себя, а всему виной послужил Димка, который честно сказал, что на сегодня домашнее подготовить не смог. — Тупые, безмозглые! Что вы будете делать дальше со своей жизнью? — он начал шастать по рядам, словно разъяренная гиена. Запах спирта ударял в нос каждому. — Думаете, родители все оплатят? А на их плечах вечно не просидишь, да вы уроды моральные — вот вы все кто! Ваши родители тоже, они ничего не смогли, кроме как таких бездарей воспитать, позор семьи, позор всего! Алиев, твои родители ничего не смогли, ни-че-го, кроме как воспитать такое позорище, как ты! Он продолжал выкрикивать какие-то оскорбительные вещи, пока все сидели в шоке. Дима, всегда спокойный на уроках, но ураган на переменах, сидел, потупив глаза в парту. Его щеки были красными, а на шее виднелась пульсирующая венка. И Алена понимала, что расстроен он вовсе не из-за того, что на него наорали, он уже не маленький мальчик, чтобы расстраиваться из-за такого, а из-за такого, что затронули самую болезненную тему в его жизни: его семью. Из-за долгого общения с Димкой, достаточно близкого, как считала Алёна, они знали друг друга с третьего класса, она знала ситуацию в его семье. Причем во всех подробностях, Дима часто рассказывал про это, когда «накапливалось», Алена старалась поддерживать, чем могла, но его ситуация была скорее безвыходной. Родители были тяжело больны, отец — в инвалидной коляске, и болеющая по сердечным делам мать делала всё, чтобы как-то покупать ему лекарства. Заодно обеспечивала и себя или, хотя бы пыталась. «Твои родители ничего не смогли, Алиев, ничего» Эти слова лихорадочно прокручивались в голове Алёны в сочетании с рассказами тогда ещё десятилетнего Димки. Они болезненным воспоминанием проникли в мозг, резанули так сильно, что у Алёны даже закололо где-то там, под ребром. «Да, мой папа колясочник, но он очень хочет жить». «У мамы тяжёлая болезнь, но она зарабатывает папе на лекарства, чтобы он смог пожить подольше. Он поживет, я уверен» «Мама ходит на работу каждый день. Нелегально, но деньги нужны. По-другому мы все не проживём». И злость застывала в ее венах, какая-то неведомая раньше ей ярость подкатывала к горлу, вместе с отвращением, эти эмоции заполняли её доверха. Алёна сжимает кулаки, до такой степени, что ногти вонзаются в ладони, и потом всё-таки произносит желаемое. — Немедленно извинитесь за свои слова перед Димой, — твёрдо сказала она, и в полностью затаившемся классе ее голос прозвучал особенно громко и… Сильно, что-ли. Димка повернул к ней голову, шепча что-то вроде «не надо, Алён», он все понял, но Алёна продолжила: — Вам ничто не даёт права так унижать своих же учеников. Ненавидите это место? Уходите. Но не трожьте чужие семьи. Алексей Валентинович, с опухшим лицом, приблизился к Алёне. Долго рассматривал наглое, бледное лицо, а потом процедил, как обычно, сквозь зубы: — Малолетнюю шваль никто не спрашивал. Класс замер. Кто-то начал шушукаться. — Немедленно. Принесите. Свои. Извинения. — по слогам произнесла Алёна, на что-то тот уже сорвался: — Закрой рот, малолетняя нахалка! Твоего мнения никто не спрашивал, научись себя вести, ты ничерта не делаешь! Ком обиды подкатил к горлу Алёны, и из глаз потекли слезы. Позорно. Но она высказала то, что думала. И все равно, что считают другие. Но почему-то сейчас было особенно обидно. С учителями у нее, конечно, и не такие конфликты бывали, но таких слов ей даже он не говорил. А сейчас она ощущала себя униженной на весь класс и никчёмной. Ей казалось, что хуже уже вряд ли что-нибудь может быть, Алёна ждала, когда Алексей Валентинович отойдет от нее, но этого не произошло. — А сейчас ты ответишь за такие слова, дрянь, — он схватил ее за локоть, открыв дверь. — Думаю, директор очень обрадуется увидеть тебя у себя не в середине учебного года, а в начале. Алексей Валентинович хлопнул дверью.

***

Алену под руку волокли на третий этаж. Такой привычный, ибо она там была уже дохуллион раз. Из-за слёз она практически ничего не видела, и только спустя несколько секунд ей предвидился знакомый силуэт Этери Георгиевны. На ее лице не было ядовитой усмешки, как это бывало, когда Алёну волокли на этот заветный этаж, по вздернутым бровям Алёна сразу поняла, что классная руководительница находилась в шоке. Однако, зная её, она не подаст виду. Будет делать вид, что все нормально. Может быть, это и правильно. — Эта Ваша малолетняя дрянь, — Железо, плюясь, толкнул Алёну вперёд, демонстрируя ее Тутберидзе. — Алёна Косторная. — …Оскорбила меня, назвала алкашом, сказала, что я никчёмный учитель, сорвала весь урок! — он задыхался от возмущения, Алёна пыталась выкрикнуть что-то вроде «это неправда!», но в ответ ее все равно перекрикивал Алексей Валентинович, не давая ей вставить ни слова. — …В общем, мы идём к директору. — подытожил он, и сжал локоть Алёны посильнее. — У кого-то останется синяк. — подумала Алёна, уже не надеясь ни на что. Как здесь, словно из ниоткуда, послышались шаги: — Алексей Валентинович, а я давно Вас ищу! — послышался знакомый голос, который, почему-то, в груди Алёны отозвался какой-то особенной болью. — Косторная у Вас? Отлично. Алёна на секунду вышла из транса, смахнула слезы с ресниц. Тускло-зеленые глаза Евгения Станиславовича смотрели на нее. И в них было что-то ещё, кроме привычного спокойствия и полной уравновешености. — Я её забираю. Алёна встрепенулась. Они все ебанулись сегодня? — Что? Подождите, мы идём к директору. — Алексей Валентинович не отпускал Алёну. Этери стояла как гость, который ожидал развития дальнейших событий между бойней пьяных родственников. — Так директор у меня в кабинете, вон, ждёт Алену. Сердце Косторной упало в пятки. А что она Станиславовичу успела сделать-то? И тут он незаметно подмигнул Этери Георгиевне, и у Алёны в душе появилась маленькая надежда на чудо. Под действием адреналина и страха она не ощущалась сильно, но уже была, что не могло не радовать. — Вас тоже достала? Евгень Станислаыч, — Железо расслабил хватку на локте Алёны. — Тогда я… Ну… — Да-да-да, достала ещё как. Идите, отдохните. В столовую сходите, что-нибудь выпейте. Не крепкого, мало ли. Вы что-то сильно возбуждены. — Да, Евгень Станислаыч, Вы правы… Мерзавку Вам оставляю. — он окончательно отпустил локоть Алёны, и направился в сторону своего кабинета. — Спасибо Вам, добрый человек! — Ага. Пойдемте, Косторная. — Станиславович усмехнулся, но на этот раз по-доброму. Когда пьяная рожа скрылась за горизонтом, Этери Георгиевна схватилась за виски. — Слушайте, я не знаю, что у Вас там произошло, но… — Мы все решим, Этери Георгиевна. Не сомневайтесь. — Евгений Станиславович повел Алену за собой в кабинет.

***

— Вы придурок. — Алена пыталась успокоиться, пока Евгений Станиславович наливал ей холодной воды в кружку, чтобы у нее прошла температура, поднявшаяся из-за слёз. — Директор… У Вас… В кабинете… И Где? Я сразу когда Вы подмигнули, поняла, что наёбываете, но у меня сначала сердце в пятки ушло. Это не по — человечески, так нельзя, а если бы у меня сердце там остановилось, и вообще… Евгений Станиславович протянул ей стакан воды. Пока Алёна пила, он сказал: — Во-первых, Вы можете разнести мне весь кабинет, материться, да даже побить меня, если хотите. Ваши эмоции нормальны, Косторная. Алексей Валентинович обыкновенный пьяница, не имеющий никакого отношения к нормальному образованию. Во-вторых, я не верю ни единому его слову, которые он говорил, чтобы обвинить Вас. Потому что я все слышал. Алёна чуть не поперхнулась водой. — Как? — В нашей школе ещё с прошлых лет не было ни одного ремонта, и стены здесь настолько тонкие, что их затопить можно. Я слышал абсолютно каждое слово, сказанное в Ваш адрес, и это неприемлемо, это ужасно. Алёна вновь зарыдала, а лицо стало красным. Слава Богу, она никогда в жизни не красилась, а то сейчас бы была похожа на какую-то некрасивую зверушку. Евгений Станиславович подошёл ближе, но все ещё не нарушал личного пространства. Просто стоял рядом, словно купол, невидимый щит, который охранял ее от внешнего мира. — Простите, если мои слова как-то Вас задели… — Не Ваши, а его… Долбоёб старый. Ненавижу. Постоянно это. Что до меня доёбывается, он меня ненавидит… — Сейчас Вы в безопасности, а он — нет. Это главное. — А почему Вы Выкаете на меня постоянно? Вам всего 22. — Алёне нынешний момент показался неэтичным, чтобы спрашивать такое, но она просто не знала, когда подвернётся ещё такой случай. — А ещё я Ваш учитель. — Евгений Станиславович отмахнулся от этого вопроса. Ясно, не вовремя. — Так вот. Весь его крик, возгласы, оскорбления я записал на диктофон. Поэтому если такое повторится — неважно, с Вами, с кем-то ещё из Ваших одноклассников, или с кем-то нашей школы в принципе, мне будет, что сказать. Алёна смотрела на него будто завороженно, хотя на самом деле, ей просто сейчас по-настоящему было уютно и тепло, за весь день. Это ощущение безопасности и дома придавало сил. И она понимала, почему Евгений Станиславович так помог ей: он ведь тоже наверняка из-за своей плохой репутации в школе подвергался словесному насилию со стороны учителей. И на помощь тогда никто, кроме Татьяны Николаевны, к нему не приходил. Он просто на какой-то момент увидел в Алёне себя. Алёна тихо всхлипывала, все ещё матерясь. — А это давно началось…такое отношение к Вам? — Евгений Станиславович подсел ближе, усевшись прямо на парту. Алёна только сейчас заметила, каким он был красивым сегодня: черная рубашка с вырезом, черные брюки. — Если Вам некомфортно, больно — не говорите. Мне просто правда интересно. — Ну… С класса седьмого, наверное. Он очень часто приходил на урок пьяный, я не терпела этого, один раз сказала «сначала надо протрезветь, а потом уже про аксиомы рассказывать», и после этого он на меня накинулся. Остальные все замечали, но молчали, либо говорили за спиной. И так и началось все это. — М-м-м, понятно. А Вы молодец, вот что. Что сегодня снова не промолчали. Я знаю о ситуации в семье Димы, и я понимаю, из каких побуждений Вы заступились за него. Я б на Вашем месте поступил также. Алёна кивнула, мелко дрожа. Блять, паничка ещё эта. — А родители где Ваши, Косторная? Да хули он приебался то. Помог, теперь все расскажи. И причем здесь родители вообще? — Им на меня похуй. Евгений Станиславович поднял одну бровь, вздохнул, ответив: — Печально. — Вы сейчас тоже скажете очередную хуету, как все, что не помешало бы заняться моим воспитанием? — Да нет. А в чем Вы не правы, собственно? Нужно терпеть, простите, алкоголика рядом и оскорбления от него? Жаль только, что некому Вас от зависимости от сигарет избавить. — А почему Вас это так волнует? — Алена не могла перестать ерничать, хотя от предыдущих слов стало очень тепло на душе. — Потому что это здоровье. Не надо моих ошибок повторять. Алёна промолчала, а после сказала: — Я не знаю, я опозорилась… Как я в класс вернусь, в глаза им смотреть буду. — Я уверен, что в глазах многих Вы герой после сегодняшнего. А слёзы это нормально, это не слабость и бывает у каждого. Рискнули и молодец. Плюс у меня теперь компромат ещё на этого «преподавателя» есть. И вообще, знаете, как в моей любимой песне Цоя поется? Ты должен был сильным, ты должен уметь сказать: руки прочь, прочь от меня. Вот действуйте по руководству этих строк, и все получится. — Не слушаю Цоя. я КиШ люблю. — Я КиШ не люблю. А Цоя послушайте. Прозвенел звонок. — Евгений Станиславович? — М? — А обнять Вас можно? — Алёна сама не понимала, что на нее нашло. Но почему-то захотелось выразить свою благодарность хотя бы так. И невозможно было просто устоять: когда он так поддержал ее, практически спас, и сейчас сидел, просто разговаривал с ней о какой-то ерунде, отвлекая от произошедшего инцидента и возвращая в нормальную жизнь. Щёки Евгения Станиславовича порозовели, он опустил взгляд, выдав что-то похожее на «можно». Алёна впервые видела, как он волнуется, и впервые слышала, каким робким может быть его голос, дающий согласие. Алёна аккуратно прижалась к нему, обнимая настолько нежно, будто одно лишнее движение, и Евгений Станиславович, словно какой-то мираж — исчезнет. Обхватив руками широкую спину, которая сужалась к бёдрам, зарылась носом в шею, всего на несколько секунд, совсем быстро, что он сам этого не заметил и не почувствовал. От него приятно пахло какой-то выпечкой. А сам он был удивительно тёплым. Это были короткие объятия, Алёне не хотелось смущать его ещё сильнее, но когда она оторвалась от Евгения Станиславовича, взор ее лазурных глаз остановился на его — тускло-зеленых. — Спасибо Вам. — И, Алён, ещё. — Станиславович был красный, как рак. — Телеграмм свой дайте. В любой подобной ситуации пишите мне, слышите? Он отвел взгляд.

***

Алёна возвращалась домой с одной мыслью: у нее теперь был телеграмм Евгения Станиславовича.