Petrichor/Петрикор

Эрен наблюдал за ним, когда он проснулся. Просыпаться от того, что эти зеленые глаза неотрывно смотрят на него, было неприятно. Глаза Эрена были такими красивыми, полными надежды: он привык видеть лучшее будущее, отраженное в этих глазах. А теперь… теперь он был пустым. Между мальчиком и мужчиной, прошлым и настоящим, добром и злом. Леви провел рукой по лицу, шрамы исчезли, и у него были все пальцы на правой руке. — Что это? , — наконец спросил он. Эрен поднялся. Они стояли в гостиной каюты, где остановились после того, как Райнер и Бертольд забрали Имир. Было тихо, чисто. Изолировано. Леви втайне любил его, но их дни, проведенные в хижине, были омрачены нескончаемым рывком страха, который жил в каждом предмете Имира в стенах. Простые дни. — Я должен объяснить тебе, — наконец сказал Эрен хриплым голосом. — Уже давно. Леви ощетинился и сопротивлялся внезапному желанию подняться со своего места и пнуть мальчика. Эрвин посоветовал бы проявить терпение, Ханджи посоветовал бы ему послушать. Но они исчезли. И теперь он был наедине с Эреном Йегером. — Чертовски верно, — усмехнулся Леви себе под нос.  — Ну? Говори. Эрен колебался.  — Я сделал то, что считал нужным. — Этого было недостаточно, — прошипел Леви, щеки горели. Он знал, что спорить с ним бессмысленно, Эрен слишком далеко зашел, он знал это.  — Ни черта не достаточно. — Я знаю.  Ответ Эрена был монотонным, отрепетированным. Этот бесстрастный, пустой человек был не тем мальчиком, которого он знал. — Куда ты ушел? — спросил Леви. — Куда делся мой мальчик?  Он так давно хотел спросить, с того дня на воздушном корабле, когда он посмотрел в лицо Эрена и не увидел ничего, кроме пустоты, отраженной в его нефритово-зеленых глазах. — Я сделал свой выбор, — наконец ответил Эрен. — Если для этого мне пришлось убить твоего мальчика, чтобы сделать это, то так тому и быть. Леви хотел прогнать его. Конечно. Именно Леви научил мальчика думать самостоятельно, идти своим путем. Может быть, если бы он направил мальчика по другому пути… может быть, если бы он не позволил Эрену отстраниться… — Ты собирался убивать монстров, Эрен, — прорычал Леви, сжав кулаки. — И вот ты здесь. Самый большой и самый страшный монстр, которого когда-либо знал мир. Нераскаявшийся. Вместо того, чтобы сопротивляться, Эрен выглядел усталым. — Так и есть. Самый большой монстр, я имею в виду. Боже, его глаза…  — Я не собирался становиться героем. Я просто хотел защитить вас, ребята. — И какую блестящую работу ты проделал. И тут Эрен сделал то, чего Леви никогда не ожидал. Он засмеялся. Он был водянистым и слабым, но это был именно смех Эрена. — Я… я пытался, капитан. Я пытался, папа. Это осталось невысказанным, но слои начали отслаиваться, и под бесстрастным фасадом Леви едва мог разглядеть своего ребенка. Это было все равно, что смотреть на кого-то через замерзшее окно. — Мы знаем, что ты пытался, паршивец. Но это не меняет того, что ты сделал. Когда я проснусь, большинство людей на земле будут мертвы от твоих рук. В том числе и ты, Эрен. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Ты так быстро забыл Ханджи? Геноцид — это неправильно. Ты могли бы выслушать их, даровать им милость убедиться, что их жертва что-то значит. — Я не хотел, чтобы Ханджи умерла.  Бровь Эрена нахмурилась, и на секунду Леви мог поклясться, что увидел ртутные слезы, навернувшиеся на его глаза. Когда-то Эрен был мальчиком с океаном слез, чтобы плакать. Эмоциональный Эрен, так его называли. — Но они все равно умерли. И Саша. И Эрвин. Петра, Гюнтер, Элд… — Я тогда не знал! Леви был потрясен всего на мгновение. Наконец-то Эрен повысил на него голос. Леви вздохнул. Он знал, что глупо обвинять во всем Эрена, но это было так просто. И он так устал. — Я… я действительно пытался. Я пытался изменить будущее. Я думал, что смогу это сделать. Но в течение четырех лет я видел, как вы все умираете снова и снова, и как бы я ни старался, я не мог остановить это. Эрен наконец заговорил. Давно пора, подумал Леви. — Я просто не так хорош, как вы, капитан, — пробормотал Эрен. Леви не ожидал этого, действительно не ожидал. — Я так старался, но… просто. Внешний мир, они ненавидят нас. Они питаются этой ненавистью, которая никогда не умрет. И черт, я просто хотел быть эгоистичным хоть раз в жизни. Я думал, что, может быть, мне позволят быть счастливым. Эрен тяжело сглотнул; слезы текли свободно теперь. — Это было наивно, — продолжил он. — Наконец-то я понял… — Что понял? Эрен не ответил. — Что понял, паршивец? — сказал Леви. Ответ Эрена был почти шепотом.  — Что я не свободен. Единственный способ, которым я могу гарантировать, что люди, которых я люблю, проживут долгую жизнь без титанов и мира, — это бросить все. Моя человечность. Моя жизнь. Блядь. Блядь. Слезы затуманили зрение Леви. Решение Эрена, бесспорно, было неправильным, Ханджи была права. Но Леви не мог с уверенностью сказать, что на месте Эрена он поступил бы иначе. Со стороны они могли играть в дипломатов и притворяться лучше, чем были на самом деле. Но Эрена вырвали из дома мальчиком. Все, что он когда-либо любил, у него украли, и, черт возьми… он все еще был ребенком. Микаса была права, смутно осознал Леви. Эрен не изменился. Они неверно истолковали его мотивы, другие думали, что им движет безжалостность, месть и даже ненависть к Марли и внешнему миру. Все они были неправы. Им двигала любовь. Он был мальчиком, который искал свободы. — Уже почти время, — сказал Эрен, подняв глаза к небу. Ветер снаружи усилился, небо за окнами ревело. Дыхание Леви сбилось. — Когда я проснусь, — начал он, дыша сквозь слезы, — тебя уже не будет. Все… все будет кончено. — Сила титанов умрет вместе со мной, — подтвердил Эрен. — Но… знаешь, капитан? Командир Пиксис однажды сказал мне кое-что. Он сказал, что пока существует человечество, цикл войн и потерь никогда не закончится. Ненависть никогда не уходит. Но… и любовь тоже. Сентиментальный мальчишка. Он был там все это время, понял Леви, проклиная себя за всхлипы, которые грозили вырваться наружу. — Паршивец… Эрен, — поправился он. Он уже чувствовал, что сознание ускользает.  — Я люблю тебя, сын. Глаза Эрена заблестели, и на мгновение Леви поклялся, что стоит там пятнадцать лет и полон надежд. — Я тоже люблю тебя, папа. Он ушел с шепотом ветра, и Леви проснулся от слез, падающих, как дождь, на священную землю внизу.