отвращение

кэйа предпочитает считать свой разум за вазу. красивое фарфоровое изделие, увитое узорами по бокам и украшенное блеском в полутьме его сознания. в такую вазу удобно сложить свои мысли: от самых темных, пульсирующих и гниющих кусков плоти из далеких воспоминаний – они о детстве, чужих криках и дожде, когда родной отец оставил его у дороги в темном лесу, – до пышного розового куста, у которого совсем-совсем нет цветов, только длинные и острые шипы, альберих обрезает быстрорастущие красные бутоны садовыми ножницами своих же выводов, но с корнем вырвать не может, как ту длинную прядь волос. он стоит у зеркала каждую ночь, вооружившись бритвой: ее лезвие достаточно острое, чтобы избавиться от нее, но каждый раз руки не опускаются, едва металл касается волос. альберих считает это своеобразным искусством – гончарный круг в голове делает оборот с каждым его словом, руки погружаются в мягкую глину, пока он ведет ненавязчивый разговор с кем-то. стенки вазы выходят неровными – где-то толще, где-то тоньше, все зависит от сказанного, и он, наверное, наслаждается, любуясь такой неаккуратной работой. это ощущается чем-то живым. за ее блеском не видно чернеющих трещин, когда кэйа представляет очередной перфоманс из своих тщательно спланированных мыслей и действий публике. нервный смех вырывается из груди, когда в голове мимолетно щелкает мысль о том, что же будет, когда красивый фасад треснет, и отвратительное содержимое окажется у всех на виду. конечно, этого не произойдет – он следит за этим тщательно, перед сном крутит вазу в ярком свете лампы и пересчитывает тонкие черточки; рисует себе новое лицо каждое утро, планирует тон предстоящих разговоров, и мысли его пересчитывают тысячи вариантов событий. идеальная и искусственная личность, какой должен быть пример для людей.

***

их перемирие с дилюком шаткое, как хрустальный шар на краю намасленного стола – кэйа чувствует его напряжение на кончиках своих пальцев, едва тот слышит случайное упоминание в чьем-то разговоре. красные глаза смотрят насквозь, и альбериху даже кажется, как в черноте его мыслей ходит чужой светлый силуэт – его руки лижет пламя, пожирающее его внутреннюю тьму. благо, рагнвиндр не стремится устанавливать зрительные контакты. может, беспокоится за себя. и все же... кэйа взмывает ввысь на канат, растянувшийся за много километров от земли. у него из поддержки только руки и отсутвие страха упасть, если не смотреть вниз (не упоминать прошедшие дни): каждый разговор ощущается теперь так. раньше, у него была своя броня, также любовно вылепленная вечерами в одиночестве, но дилюк – бессердечный и слепой к чужим чувствам, – сорвал ее также легко, как и пробку с винной бутылки. в тот день, кэйа позорно сбежал, только услышав треск своей защиты – она сломалась, кажется, от всего пары его слов, но каких... кэйа забыл. или нарочно спрятал на дно, чтобы не маячило перед глазами. конечно, он совсем не голый перед ним – разрушения одного слоя недостаточно, чтобы вскрыть его уродливые внутренности на свет, но альберих с маниакальным упорством ждет, когда же ему близ сердца вдавят осколок острым краем, провернут и оставят кровавую дыру, чтобы гнила и напоминала о всем. ждет, когда его распнут на стене, подобно бабочке в лаборатории. и оттого, когда дилюк кидает его на кровать, гневно сверкая глазами, он совсем не боится. ему смешно от вида румяных щек и чужих дрожащих рук, когда они дергают ворот белой рубашки, чтобы распахнуть ее и открыть доступ к горячей коже. конечно, когда полуночный герой вернулся в таверну через черный ход, никого уже не было. благодаря чарльзу, все пьяницы были отправлены по домам, или хотя бы на улицу, созерцать пасмурное небо и считать часы до рассвета. кроме, кэйи. рагнвиндр груб со своими партнерами в постели – говорят слухи: люди смотрят на суровое лицо некоронованного короля мондштата, и властный голос, огрубевший за годы его одиноких путешествий. в это легко верить. и замечательно ощущать. кэйа почти давится, когда ощущает чужой член где-то у себя в глотке, кажется, но улыбается. уголки рта немного жжет. ему нравится грубый секс. наверное. по крайней мере, все прошлые разы были похожими, и после них, лежа в чужой постели, ему было хорошо. чужие руки тянут его за волосы и это удивительно ничем не отличается от его прошлого опыта, и глупое сердце почти успокаивается. зачем оно билось так быстро? почему пульс безумно бежал и грохотал где-то в голове, будто происходящее – важно? альберих выбирает игнорировать это чувство, отдаваясь ощущению горячих пальцев внутри, они почти легко скользят по смазке и пошлое хлюпанье отражается от стен комнаты. дилюк рычит сзади что-то неразборчивое, вгрызается зубами в медовую кожу: искусный музыкант, извлекающий из своего инструмента мелодичные звуки. от этого сравнения в груди что-то падает вниз, и кэйа... «кажется, мне нравились поцелуи. когда-то очень давно...»– тихо проносится в самой глубине вазы. кэйа плавно выгибает спину, становясь на локти. он хочет что-то спросить, но затем, нерешительно и невесомо целует край чужой скулы, куда дотянулся в такой неудобной позе. и получает по губам. конечно. это ожидаемо, но... кэйа падает обратно лицом в подушку и приглушенно смеется, будто это была всего лишь глупая шутка, а под кожей обжигает горячий стыд за такую оплошность. он пляшет мурашками по его спине, и местам, где прикасались пальцы дилюка. зачем это было сделано? он задает этот вопрос сам себе, когда перед глазами все смазывается. есть только удовольствие и бормотания на фоне. эта вязкая розовая каша ему нравится – он не выделяет из нее что-то новое и позволяет происходящему идти мимо, не запоминая ничего, похоже на состояние опьянения. прошло достаточно времени, чтобы превратить его в податливый стонущий беспорядок, готовый без вопросов сделать и принять что угодно. рагнвиндр, заметив это, все же вынимает пальцы. его голова пуста, забита только заманчивым блеском смазки, оставшимся на чужих ягодицах. альбериху даже кажется, что тот спрашивает готов ли он. странный вопрос, который вряд ли прозвучал, поэтому кэйа игнорирует его. и в противовес всем своим прошлым действиям, дилюк входит... медленно и аккуратно. нежно. такой и легкий укус на загривке, как печать. альберих не уверен, что это за треск разносится по комнате. кровать? его кости? в мутном молочном тумане, где пребывает его разум, он даже не уверен, кричит ли он, хотя на деле, его рот просто беззвучно открывается. шум крови бурлит в его ушах, заглушает все вокруг и... ваза трескается изнутри, звук подобен грому прямо в его голове, а комната тонет в наплывающих черных волнах. вся эта черная жидкость – его же мысли и чувства, похожие на густую смолу. он чувствует, что тонет, не может дышать и щеки обжигает кипяток. щелчок двери окончательно отрезает его от реальности. как подло, хохочет он во весь свой внутренний голос. благородный юный господин рагнвиндр голыми руками сломал все, что кэйа воссоздавал так тщательно и боязно, и даже не остался упиться своим триумфом, наблюдая как задыхается его вскрытый недо-любовник. даже не недо-любовник. любовник, все же, образуется от слова "любовь". по стенам ползет черное полотно, тянет за собой расцветающие розы. теперь они смеются тысячью нежных кровавых лепестков, склонившись над ним. кэйа плакал в последний раз, когда отец, отвесив ему пощечину за излишнюю сентиментальность, скрылся в дыре портала. сейчас рыдания сдавливают ему грудную клетку. как же он проебался. ему нужно уйти. сбежать. исчезнуть из этой комнаты, но кости превращаются в вату, едва он пытается пошевелиться. дверь снова открывается, и рагнвиндр, почти бегом, оказывается у кровати. на тумбочку он ставит стакан воды, а затем бледные руки тянут чужие голые плечи, но безрезультатно. кэйа знает, что уродлив. его выпотрошенные мысли разлетелись по полу мерзкой жижей, и ему нечем прикрыть свое изуродованное и тошнотворное нутро. ему хочется удавиться жалостью и ненавистью к себе, а еще не видеть отвращения в глазах... в глазах того, кого он любил. об этом трепещут розы, много лет жившие у него внутри, которые он пытался душить, но лишь резал руки о шипы. конечно, это было справедливо. через беспорядочный вой в ушах, он слышит бормотание рагнвиндра, но сил разобрать отдельные слова нет. есть только звон.