Мы грешны, но Барбатос прощает

У Розарии очень красивое тело: хрустально белая кожа, нежная настолько, что малейшее прикосновение – сильнейший удар. Оттого на её бёдрах, ягодицах и шее мириады беспорядочных синяков и засосов, оставленных Кэйей в очередной раз; ключицы острые, плечи прямые и округлые, грудь большая и упругая – соски тёмные и жёсткие, – всё сплошь контраст геометрических фигур, не женщина – точёный клинок. Холодный, удобный, опасный - ей место не на исповеди, а в его умелых, натренированных боями руках. У Дилюка было иначе. Кэйа всегда внимательно наблюдает за тем, как плавно или резко, в зависимости от их темпа, вздымается женская грудь, вьются винные пряди витиеватых волос; он слушает звонкие шлепки кожи о кожу, сдержанное мычание, скрип кровати, и шуршание одеял, что блаженно на время глушат его боль и сомнения, её греховность и неверие, их – одиночество. В руках сестры Розарии в Соборе Барбатоса – исповедь, в дальней комнатушке отеля Гёте и городской квартире капитана кавалерии – его член. Грубо укладывает на лопатки, сминая ровные простыни, молча раздевает, ругаясь на всю вычурность его одежд и очень грязно, совсем неподобающе монахине, придается оральным ласкам. После всего, когда дыхание выравнивается, а капитан привычно уходит в душ, видимо, в надежде отмыться от всего - горькая ирония, потому что от себя не отмыться, - Розария тянется к тумбочке. Ей терять нечего, сколько ни отмаливай. В его квартире девушке давно позволено больше, чем многим, но она никогда не злоупотребляет этим. Просто незачем, - полупустая пачка сигарет когда-то давно привезённые Кэйей из командировки в Сумеру. Щелчок зажигалки, первая затяжка, - крепко, - и можно позволить себе роскошь подумать. Она находит забавным, что во время оргазма её секс-партнер стонет одно и то же имя. Дилюк - как заноза на подкорке сознания Кэйи, которая болит и гноит, а он всё никак не вытащит её, словно ему нравится постоянно цепляться, кривиться от боли, обрабатывать спиртом. - Мазохист, - лениво решает она, - или садист. В голове всплывает один конкретный случай. В излюбленной мондштадцами «Доле Ангелов». Кэйа тогда смеялся громче обычного, пил больше обычного. Розария это сразу заметила - ни разу не посмотрел на Дилюка дольше секунды. Смотрел в стол, изучал багровую жидкость, наполняющую бокал, на других завсегдатаев, куда угодно, только не на него. Только не на этого проклятого Рагнвиндра с этими проклятыми, точно пылающий огонь, красными волосами. Они не сказали друг другу ни слова. Вообще ни одного слова, за весь вечер. Потому ли, что они давно понимали все без слов? Розария очень сомневалась. «Бедный дурак» - промелькнуло в голове. Она не знала, кого имела в виду. Может, их обоих. Монахиня смотрела на Кэйю - вечно улыбающегося, вечно чужого, вечно играющего роль, которую сам себе выбрал, - и вдруг поняла: любовь настоящий ад для страдальцев. Особенно такая. Где принципы, цели, пути разошлись так давно, что уже и не вспомнить, с чего всё начиналось - и было ли это вообще? Незакрытые конфликты, не озвученные чувства, годы молчания, что громче любых криков. Они висят в воздухе, эти годы, оседают пылью на плечах, въедаются в бледную веснушчатую кожу, в лёгкие, в проклятую каэнрийскую кровь. Но все, что некогда объединяло вас уже не выкорчевать, не уничтожить, не забыть, как ни старайтесь. И самое страшное - вы оба это знаете. Чувствуете каждой клеточкой, мурашками по коже, каждым неровным вздохом, каждой ночью, когда не спится и все мысли лишь о том, что где-то там, на винокурне, за пределами города, тоже не спят, думая о тебе. Думая ли? Розария затянулась. Сигарета давно погасла, но она всё держала меж пальцев, - такие, как они, должны любить друг друга всю жизнь. А потом по-сказочному, по-детски наивно умереть в один день, - хрипло смеётся, - иначе никак. Иначе один всегда останется добивать второго. Она тогда посмотрела на Кэйю как-то по-другому, словно заглянув в тот мрак его души, что он годами скапливал внутри себя - и её кольнуло иное, более страшное предположение. «А ведь этот дурак, кажется, и вовсе способен свести счеты с жизнью. Но так, чтобы никто не понял. Уйти на вылазку - и сгинуть. Величественно или не очень, но сгинуть в схватке, лишь бы извечный гул умершей Каэнри'ах, голос безликого отца с его проклятой «надеждой на принца» наконец замолчали. Лишь бы не пришлось причинять его красноглазому чуду боль еще раз». Дилюк, конечно, никогда не узнал бы. Розария выдохнула дым в потолок квартиры Альбериха, где всё ещё пахло им, ею, ими, и подумала: какая же это роскошь - не любить. Они никогда не целуются. Для него это что-то настолько интимное, дорогое, запретное, что позволено и предназначено, казалось, лишь Дилюку. Пусть тот даже и не догадывается. Розарии же плевать, она уважает чувства своего горе-друга-собутыльника. Чёрт с ним, прости Барбатос. Зато капитан кавалерии мастерски доставляет удовольствие – это, пожалуй, ещё одна весомая причина быть с ним в таких отношениях. Когда Кэйа уже спит, девушка уходит – оставаться ей незачем. Неспешно прогуливаясь по ночному Мондштадту, прислушиваясь к вечно поющему на улочках ветру, размышляет. «Интересно, Дилюк знает, что по ночам капитан кавалерии принадлежит не ему? Есть ли ему вообще до этого дело?» Она не знает. Может, никогда и не узнает. Потому что некоторые вопросы лучше оставлять открытыми.