долго и счастливо

      Санджи начал забывать на пятьдесят втором году нашей совместной жизни — и я виню себя, что не обратил внимание на его рассеянность раньше. Точнее сказать, что это я считал подобные сигналы обычной рассеянностью, в конце концов, Санджи уже перевалило за семьдесят. А ведь последние несколько лет память нередко подводила его — он перебарщивал с солью или вообще не солил еду, забывал про планы на день и отвлекался.       Но его воспоминания о наших путешествиях были остры и точны, поэтому я никогда не волновался. Санджи помнил цвет глаз Робин и Нами, все мои шапки из молодости и количество ножей на кухне Мэри. И порой поправлял меня, когда я в красках рассказывал местным детишкам истории о втором Короле Пиратов. Он курил всë те же сигареты, носил костюмы, когда выходил за покупками и также очаровательно смеялся, словно нам было всë ещë около двадцати.       Я понял, что у нас проблемы, когда утром застëгивал ему рубашку — его пальцы дрожали и он никак не мог справиться с пуговицами. Санджи поднял на меня слезящиеся глаза: — Что со мной?       Я не знал, но улыбался, чтобы Санджи не понял, как я испуган, когда он несколько минут пытался вспомнить название нужной специи на местном рынке. Казалось бы обычное поведение для старика, но что-то сжимало мне сердце и липкий холодный пот бежал по спине — Санджи не мог вспомнить, что он готовил сегодня и ел ли вообще.       Чоппер приехал спустя десять дней после моего письма вместе с очаровательной приëмной дочкой в белом халатике. И они долго-долго ходили вокруг Санджи — брали кровь, светили какими-то приборами, спрашивали о чëм-то и просили сделать какие-то простые вещи. Мне было больно смотреть, как идеально красивый почерк Винсмока теперь съезжал вниз.       Санджи обиженно сопел, смотря на меня, но старательно делал всë, что просил Чоппер. Его дочь он узнал не сразу, хотя когда-то часами мог качать на руках, а потом коробками слал ей платьица и костюмчики. — Усопп, сядь, пожалуйста, и послушай внимательно.       Я прорыдал половину ночи, когда убедился, что Санджи уже спит. А утром принялся за работу. Наш ресторан давно мог работать без нас, поэтому я никогда не волновался по поводу денег, а теперь я полностью направил своë внимание на Санджи. Я развесил бумажные заметки по всем заметным местам с напоминаниями об элементарных, на первый взгляд, местах, убрал большинство опасных предметов (я не мог убрать ножи, потому что готовка — это дело Санджи и я не имел права лишать его даже этого, но мы договорились, что я буду заниматься нарезкой продуктов) и составил подробный распорядок дня.       Чоппер с дочерью уехали через несколько дней, оставив кучу инструкций и гору лекарств, пообещав присылать их ещë. Санджи всë ещë дулся, как бы спрашивая меня: — Ты считаешь меня больным?       Записки он пытался снять, потому что раздражался от их вида, пока я не сказал, что они помогают мне. Тогда Санджи написал ещë стопку, на некоторых были написаны простые пожелания и послания мне, наподобие «я тебя люблю» или «ты чудо!». Таблетки мы тоже пили вместе — Чоппер оставил мне витамины для мозга, потому что меня ничего так не пугало, как мысль о том, что я тоже начну терять память и будет некому позаботиться о Санджи.       К газетам он постепенно терял интерес, но всегда слушал о новостях от меня — я выводил его на разговор и обсуждение, говорил какую-то ерунду, только чтобы Санджи улыбался и отвечал мне. Несмотря на ухудшение слуха и зрения, его ноги всë ещë были устойчивы и это, хоть и радовало меня, со временем доставляло мне много проблем. Он уходил, стоило мне отвлечься или уснуть, но не мог найти обратную дорогу. Зоро бы точно рассмеялся, будь он жив.       Мы часто вспоминали и прошлое, вытаскивали толстые альбомы с фотографиями и смеялись. Дольше всего Санджи помнил Луффи — его невозможно не помнить, даже если ты забываешь сам себя. В первый раз при Санджи я не сдержал слëз, когда он спросил: — А где Луффи? Давно его не видел.       И посмотрев на по-детски сияющее лицо Санджи, я не мог сказать, что Луффи мëртв уже как полвека. Не мог сказать, что став новым Королëм Пиратов, он позволил казнить себя, потому что его техники настолько истрепали тело, что он бы всë равно умер очень скоро и предпочëл уйти громко. Не мог сказать, что Луффи открыв Новую Эру Пиратов, еë и закрыл, распустив пиратов Соломенной шляпы. А Зоро в первый раз нарушил приказ капитана «не приходить на казнь и выжить любой ценой». Все прекрасно знали, что Зоро хватило бы пару минут, чтобы освободить Луффи, но он позволил себя схватить и погиб рядом с капитаном.       Санджи это тоже знал и когда-то помнил, но сейчас с восхищением разглядывая фотографии едва знакомых людей рядом с Луффи, не подозревал о таком. — Ты же знаешь, наш вечно юный капитан не может сидеть на месте. Мы слишком стары для Нового Короля Пиратов. — А это Усопп. Такой красивый. Где он сейчас? — Санджи поднял глаза на меня, его взгляд медленно прояснился и он улыбнулся. — Привет, Усопп. Почему ты плачешь? — Резал лук, милый.       Санджи вспыхнул всеми оттенками красного. — Так мы… всë-таки вместе? Я боялся, что до старости не признаюсь тебе.       Санджи умер за час до рассвета. В последнее время он не мог даже встать с кровати, почти не ел, забыл и Луффи, и себя.       Но до самого конца, когда он смотрел на меня — его взгляд прояснялся, дымка словно растворялась и он делал движение губами, в котором угадывалась улыбка и моë имя.       Когда прошли похороны и бывшие члены Соломенной шляпы снова разъехались по домам, я обратил внимание на записки по всему дому. Ты чудо! Улыбнись. Ты не один. Я люблю тебя. Как и пятьдесят лет назад. Как и в нашу первую встречу. Прости.