Засыпай

Очередной уходящий день мая. К слову, май — единственный месяц в году, который так и норовит незаметно ускользнуть. Так оно и происходит. На календаре уже двадцать девятое мая, хотя ещё вчера было первое, а за ним и минувший апрель. Ваня до сих пор помнил все шуточки и розыгрыши кучерявого, на голову отбитого придурка, что с восьми до восьми проходу не давал вовсе. То в затылок шар с водой кидал, то из-за угла неожиданно прыгал с воплями, то ещё что-то. Трушенный психопат этот Пешков — единственный вердикт, который можно вынести из этого. И Ваня всегда это знал. И год назад, когда Серёжа в квартиру к тому только начал ломиться и вваливаться без спроса и всяких разрешений, как в дом родной; и два, когда написывал днями и ночами напролёт, клянясь в любви безграничной и вечной; и вчера, когда пальцами своими длинными сжимал ладонь Вани на глазах у всех мимо идущих людей, а после в щеку пару раз мимолётно чмокал, когда Ваня уязвимость проявлял. До чего же противен в эти моменты Ваньку этот кучерявый бездарь... Хотя и жизнь иную без мразоты Пешкова представить он с трудом себе мог. Это была бы уже не жизнь, а лишь одна сплошная повседневная рутина. Вот же мерзопакость кудрявая. Ваня домой сегодня особо не спешил, ведь знал наверняка что — а вернее кто — его там ждёт. Как обычно. Как обычно, наверняка Пешков развалился довольный на большой кровати Вани, от скуки выдумывая бред всякий про них с Ваней и излагая его же в кружки в телеграме. Ваню жуть как воротило от этого всего, в отличие от их общей шипперской аудитории, что бежала тут же строчить фанфики глупые и до мозга костей пошлые, а после и видосиков в тик ток наделать с контекста вырванными фразочками. Парень сжимает сильнее поручень, так, что костяшки белеют, да вены вздуваются на тыльной стороне ладони. Бесит. До невозможности сильно и боли пульсирующей в висках бесит. Путь его составлял ещё две последующие станции, и только потом он, хочет-не-хочет, а метро покинет и поплетется домой. А там-то от метро идти пять минут от силы, к огромному сожалению. Ваня не сдерживает тяжёлый вздох, наполненный отчаянием до краёв и опускает голову вниз, на пару мгновений прикрыв глаза. Воображение так и норовит нарисовать перед глазами отчётливо видную и яркую картинку с силуэтом ненавистного дружка — Сергея-рот-его-долбил-Пешкова, чьи светлые кудри так аккуратно вьются и обвивают ободок розовых наушников; чьи тёмно-шоколадные глаза в милом прищуре с бесконечным обожанием глядят на самого Ваню; и чья лучезарная улыбка до самых мочек ушей расплывается на миловидном личике. Заебёт конкретно эта кучерявенькая вечно лезть в мысли, вернее, не покидать их от слова «совсем»… — Ваня, нам на следующей. — толкнул в бок Саня, про которого Ваня вовсе и забыл. Мимолетно взглянув на друга, Бессмертных коротко кивнул, не обронив ни слова. Чего-то он в самом деле самую малость задумался... больше ни мысли о Пешкове — безмолвно шепчет и обещает Ваня себе самому. Петров странно и с плохо скрытым подозрением косится на друга, после упирается взглядом обратно в гаджет. Ваня же вовсе не подаёт виду, что что-то не так… А что, собственно говоря, не так? То, что он витает в кучевых облаках персиково-розовых тонов в форме сердечек уже который день, пуская мимо ушей слова и мимо глаз силуэты людей, за исключением кудрявого засранца? То, что думать ни о чем не может, за исключением, опять-таки, патлатого, как бы не было иронично, барана? Или же то, что он вообще обещал себе же не думать о нём? Что-то тут явно не так. "Бля, вот же пиздец". — дав мысленно, как минимум, три смачных подзатыльника себе, Ваня нервно теребит светлый шнур болтающихся наушников. Саня, наверное, со стороны наблюдает "втихаря" и думает, что с ебланом последним сегодня домой поехал, потеряв Ивана Бессмертных где-то на баскетбольной площадке, когда тому мяч в голову прилетел. Вполне себе правдоподобная версия, хотя, вроде, несильно мячом в голову попал тому, однако, других вариантов он выдумать себе и не мог. Ну не влюбился же, ну что вы? Блять, он точно еблан последний. — Идём. — тихо обронил Ваня, стремительно покидая душный вагон под монотонный голос кондукторши, стоило створкам дверей разойтись по обе стороны, открывая путь. Санечка не медлит — наоборот, стремительно нагоняет, едва ли не толкаясь впоследствии плечами с Иваном. Таращится главное, как самый настоящий фанатик из тик тока. И, блять, как же Ване это не нравится. Как же ему не нравится этот знакомый пытливый взгляд Санька. "Только не пизди, только не пиз..." — Вань? — блять, — Не хочешь сказать в чём дело? Петров, как обычно, не церемонится и муру долго не водит с Ваней — всегда всё прямо. Настолько, блять, прямо, что даже дурно. Еще и взгляд этот проницательный. Браво, Саня, так и внушаешь доверие и желание поделиться собственными головными тараканами. — Нет, — не то, Ваня, не то, слишком подозрительно и резко. Нервно сглотнув, так, что кадык по ощущениям словно царапнул горло, Ваня впивается острыми ноготками во вспотевшие ладони, — я в порядке, просто устал после тренировки. Поправив лямку рюкзака на плече, русый показушно трёт переносицу, а после сонно и нарочно широко зевает, прикрывшись тыльной стороной ладони. Не может же он сказать как есть единственному близкому другу, вы чего. Клоун, блять... — Окей, понял. А что он там понял — непонятно. Слабо толкнув плечом Ваню, как бы призывая обратить внимание на себя, Саня пожимает плечами, а в глазах у него так и читается: "Захочешь, сам расскажешь". Всё-таки, близкий друг на то и близкий друг, и хер ты его наебёшь. Ваня рефлекторно кивает, а после отводит взгляд куда-то в сторону. Туда, где светят фонари вдоль улиц, давая слабый, рассеивающийся в воздухе, оранжевый свет; туда, где мирно закрываются яркие бутоны тюльпанов и тихонько доживают свою пору пёстрые нарциссы; туда, где в родном окне горит фиолетовый свет, а за стеклом то и дело видно туда-сюда ходящую — не менее сроднившуюся — фигуру с пышной копной светлых кудрявых волос...

***

До слуха Серёжи доносится звук сработавшего дверного механизма, и он едва ли подавляет неожиданное желание снести к чертям Ваню с ног и сжать того в самых крепких объятиях, как он и любил делать, стоило им остаться наедине. Вместо этого он спокойно, пусть и с тяжёлым вздохом, откладывает телефон в сторону и поднимается с мягкой постели, немедля идя встречать последнего. Остановившись в проходе между гостиной и прихожей, Серёжа подмечает усталость Вани, по крайней мере сонный взгляд и еле заметное покраснение в области глаз сразу кидается в глаза. Сдержанно, изо всех сил стараясь запереть эмоции поглубже, Пешков приобнимает за плечи Ванька, расплываясь в довольной улыбке, пока в животе кружит целое скопище бабочек, а сердце так и рвётся наружу, болезненно стучась о рёбра. А Ванёк-то догадался, что Пешков тут как тут. А как иначе? А вот никак. Смерив Серёгу нейтральным взглядом, Ваня осторожно отстранил его от себя на более привычное расстояние, упершись ладонями в грудь кучерявому бездарю. — Серёг, я устал, — подтвердились догадки кудрявого парня, чей взгляд в момент поник, а улыбка практически сошла с губ на нет, — дай пройти. Сделав шаг в сторону, Серёжа открыл проход Ване, провожая того опечаленным взглядом до шкафа, в который в следующий момент была неряшливо запихнута тёмная куртка. — Может чаю выпьешь хоть? — не оставлял надежд Пешков, тихонько и ненавязчиво задав вопрос, — Я там блинчики приготовил. Ну, как приготовил... попытался... — Нет, — как с плеча рубанул Ваня. Резко, неосторожно, за что уже успел пожалеть, крепко зажмурившись и оскалившись на пару мгновений. Бля, вот же идиот. — Только чай. Спасибо за блины. И он уходит в гостиную, хлопая себя по лбу и оставляя Серёжу одного в прихожей в небольшом замешательстве. Весь день сегодня вышел крайне неудачным, потому Ваня всей душой и искренне желал, чтобы он быстрее кончился. За что бы о не брался — всё насмарку и абсолютно безрезультатно. Голова гудит, а перед глазами встаёт тёмная пелена, заставляя лениво потереть сомкнутые веки. Пешков гремит посудой и дверцами шкафчиков на кухне, потом ложкой о кружку, а после и сам тихонько ругается из-за чего-то. Ваня всё слышит, но не разбирает особо слов — он устал, да и мигрень с нарастающей силой выходит на первый план в сознании. Он щурится и укладывает руку на лоб в отчаянной и наивной попытке почувствовать кожей ладони температуру, хотя и сам прекрасно знал, что таким методом он хер что почувствует. — Ванюш? Тебе плохо? Распахнув глаза, Ваня выпрямился, став таращиться на стоящего в дверном проходе Серёжу с парой кружек ароматного зелёного чая. Ванин любимый, наверняка с самой дальней полки взял. — Пенталгин принести? — и не успев получить какой-либо ответ, Сергей скрылся в другой комнате, предварительно оставив на журнальном столике перед Ваней кружки чая, — А где искать, Ваня? — На холодильнике, светлый контейнер, посмотри там. Крайне заботливый и проницательный Серёга — такого парня Ваня видел впервые в жизни, и он, сказать честно, нравился ему в разы больше знакомого, отбитого (а ещё мерзкого, неуклюжего, бестактного, пристающего, стрёмного и так до бесконечности) кучерявого еблана, который, кажется, тоже находится сейчас в квартире, поскольку Ваня услышал, как что-то громко упало, а после не менее громкие ругательства с соседней комнаты. "Какой разносторонний человек". — усмехается Ваня собственным мыслям, а после ловит взглядом Пешкова с парой пилюль в одной руке и стаканом воды в другой. Приняв щедрые подачки, Ваня мигом глотает лекарство, поспешно осушив полностью стакан. — Спасибо. — коротко и сдержанно, зато подарив Пешкову искреннюю и самую очаровательную улыбку во всей Вселенной, от которой в душе меж рёбер букет душистых нежных ландышей и пионов ранних пёстрых расцветает. В бронзово-шоколадных глазах вспыхивают искры, а по щекам разливается алый румянец. — Ванюша... Не благодари. — он садится рядом на диван, тут же беря в обе руки тёплую кружку, став греть о неё ладони и вдыхать приятный аромат мелиссы и лимона. Ваня же откинулся на спинку дивана, тяжело спустив с лёгких воздух. Препарат подействует минут через 15-20, и как за это время не сдохнуть к херам? Хотя, может оно и к лучшему. Ваня еле заметно улыбается краешком губ. И нет, не своим мыслям пессимистичным, а приятным движением, что дарили длинные пальцы кучерявой балды, неожиданно и аккуратно зарываясь в пшеничных волосах. И как только Серёга всегда умудряется чувствовать то, чего в самом деле желает Ваня? А после Ваня и сам не замечает, как с сидячего положения оказался в горизонтальном, уложив голову на колени Серёжи. Либо же Пешков этому содействовал, бессовестно воспользовавшись усталостью Вани, либо же русый сам каким-то боком скатился прямиком на, как оказалось, мягкие и весьма удобные бёдра товарища. К слову, к первому варианту он склонялся больше. А второй вообще следует исключить и, желательно, не вспоминать больше никогда. В сонном бреду и не такое выдумать возможно — находит отмазку Ваня. А Серёжа продолжает так искусно и одновременно аккуратно, словно боясь спугнуть, касаться головы и мягких русых волос Вани, чье дыхание более-менее стало размеренным. Кажется, головная боль наконец отступает, чему Пешков откровенно и искренне рад. Взгляд тёплый упирается в личико Вани, медленно скользя то вверх, то вниз, цепляясь взглядом за каждую веснушку на лице; от не самых длинных, но идеальных для него, ресниц – до свеже-искусанных обветренных губ. Пешков невольно поджимает и облизывает свои собственные губы, продолжая перебирать и пускать меж пальцами пшеничные волосы. Очарованно глядеть на совершенство этого мира — единственного и никем неповторимого Ванюшу — любимое занятие кучерявого. До мозга костей любимое; до судорожно-дрожащих кончиков пальцев и постоянно трепещущего сердца. В воздухе так и парит спокойствие, и, если бы оно было чем-то материальным, то оба парня непременно ощутили его каждой клеточкой тела. Но сейчас оба чувствуют лишь мягкие касания, от которых ток под кожей бежит, оставляя следы мурашек по телу. Тишина не давит с безжалостной силой на ушные перепонки — как это бывает обычно. Нет, вовсе наоборот, — расслабляет и словно убаюкивает тихим мурчанием и какой-то особенной колыбельной, что едва ли была уловима слухом. Или же... — М-м-м, засыпай, — шёпотом проговаривает Пешков, полностью накрывая ладонью, а после поглаживая голову Вани, — м-м-м, м-м-м... Ваня едва ли сдерживает неожиданный порыв вскочить и завопить излюбленное слово "борщ". Хотя, кого он обманывает, если его более чем всё устраивает. И трепетные касания длинных пальцев, что чудным образом — как рукой смело — убрали головную боль; и умиротворенное мурчание где-то над ухом, что дарило нереальный коктейль домашнего уюта и комфорта, а также рисовало перед глазами сказочную картину под сонной пеленой. У обоих в голове мешается и отходит на второй план всё, кроме друг друга. — М-м-м, м-м-м… У Вани перед глазами водопад из самых ярких звёзд, над которым растягиваются перистые облака на закатном небосклоне, через которые без труда проходят золотые и огненно-рыжие лучи солнца. Низкая и редкая трава колышется от еле ощутимого прохладного ветерка, что лицо щекотал, а также шевелил тонкие и изящные ветки деревьев, на которых распускались первые в этом сезоне листья. Сон хватал в свои оковы под постепенно стихающее мычание и колыбельную с боку от себя. Чудное сновидение… А у Серёжи перед глазами посапывающее восьмое чудо этого света, что калачиком жмётся, ладони под голову удобнее подкладывая. Чёлка на глаза обрамлённые ресничками слегка блеклыми падает, и Пешков тихонько сдувает её на бок, не прерывая мягких касаний и поглаживаний. Пальцами аристократично-длинными ведёт по щекам, усыпанным веснушками, как небо звёздами в июльскую ночь. Ведёт, соединяя в полноценные созвездия, и любуется ими бесконечно долго, пока веки собственные не тяжелеют под весом подступающего сна, и не смыкаются в один неуловимый момент. Сон подхватывает в свои объятья, рисуя перед глазами кистью тонкой самые красивые пейзажи. — М-м-м… — словно эхо где-то в дальних горах, и Серёжа окончательно проваливается в сон, так и оставшись в сидячей позе, придерживая даже в бессознательном состоянии голову Вани. Убаюкивающее мычание начисто растворяется в воздухе, заполняя комнату полнейшей тишиной (за исключением посапывающего Ванька) и ароматным запахом нетронутого зелёного чая с мелиссой.