История о Суйбяне

— Мы должны что-то сделать, — тихо говорит Вэй Ин, скользя рассеянным взглядом по столу. Лань Чжань молча заканчивает разливать чай, на его лице отражаются все тяжёлые мысли, что одолевают его с утра. — Мгм, — соглашается он, слегка хмурясь. Вэй Ин прочитывает в морщинке между его глаз растерянный, беззащитный вопрос. — Пока не знаю, — отвечает он. — Но я придумаю, если позволишь. В конце концов, я его учитель. Всё ещё странно ощущать себя в этой роли, всё ещё чужим кажется это слово на языке, но ответственность за юные заклинательские жизни на плечах лежит привычным, уютным грузом, и оттого легко даётся принятие решения. — Пожалуйста, — мягко произносит Лань Чжань. И тон его нечто среднее между благодарностью и просьбой. — Займись этим. Вэй Ин кивает, на самом деле будучи уже полностью погружённым в размышления. Родители Лань Цзинъи, как и трое старших его братьев погибли на ночной охоте десять дней назад. Они, представители побочной ветви клана Лань, разумеется, получили достойные проводы, а Вэй Ин оказался рядом с оставшимися двумя детьми, чтобы поддержать и наставить. Цзинъи резко повзрослел всего за сутки, приняв на себя ответственность за совсем ещё маленького брата, что только пару лет назад начал заниматься с младшей группой ребят. Исчезла из глаз ребяческая лёгкость, растаяли на открытом лице шкодливые улыбки. Вэй Ин присутствовал на похоронах и остался после них. Он считал этого взрослого теперь мальчишку себе почти сыном, а оттого не в силах был оставить в одиночестве перед лицом потери. И всё же не разглядел в юноше горьких слёз боли, выходящей за рамки сыновней почтительности. Лань Цзинъи скорбел по родным, чья потеря так внезапно свалилась на него солнечным весенним днём, но не горевал по ним с отчаянием, которое когда-то было так знакомо Вэй Ину. «Я почти не знал их, — печальным, но сильным голосом поведал Цзинъи, когда учитель нашёл его после похорон. — Я четвёртый ребёнок… был. Родители исполняли долг заклинателей, предполагая, что за нами присмотрят старшие, но и братья были слишком взрослые для того, чтобы возиться с нами. Третий брат старше меня на одиннадцать лет. Нас с диди растили учителя Облачных глубин». Цзинъи смотрел на таблички с именами родных сухими красными глазами, но шумно дышал, словно стараясь найти в себе боль, которой не было. «Это ужасно, верно? Я непочтительный сын и бессердечный брат, если мне не так больно, чтобы плакать над их смертью?». Вэй Ин тогда подошёл к нему сзади, сначала неуверенно коснувшись кончиками пальцев его спины, но после широко раскрыв объятия навстречу повернувшемуся в них Цзинъи. Юный Лань не плакал, лишь искал спасения от глодавших его демонов, а Вэй Ин был лучшим на этом поприще. «Всё в порядке, — уверенно сказал он, подтвердив слова ласковым отеческим поглаживанием. — Не иметь глубокой сердечной привязанности к тем, кого почти не знал, — нормально. Ты сделал достаточно, чтобы почтить их память, ты хороший сын и брат». В большем Цзинъи не нуждался, но из объятий выбрался далеко не сразу. Впрочем, Вэй Ин не возражал. Но сегодня, увидев юного заклинателя на занятии, которое скорее было спасением от незнакомого прежде отчаяния, чем реальной необходимостью, Вэй Усянь внезапно вспомнил о готовящейся вскоре церемонии. На ней Цзинъи и его ровесникам предстоит получить личное оружие — мечи, выкованные специально для каждого из них по заказам ордена или старших в семье, если они живы. Как удалось узнать Вэй Ину, родители юноши не успели обратиться к кузнецам до своей трагической гибели, тогда как мечи учеников, находившихся на попечении клана уже несколько дней как готовы. Никаких сомнений, что при обычном темпе работ ни один мастер уже не успеет подготовить именное оружие для столь выдающегося заклинателя, как юный Лань, даже если отдать эскизы и объяснить задуманный в нём смысл прямо сейчас. Но Вэй Ин намерен заручиться орденским серебром и настоять на денной и нощной работе, чтобы обеспечить одного из любимых учеников достойным его оружием, а потому проводит всю ночь напролёт в попытках придумать образ будущего меча. К утру он имеет набор характеристик и примерный набросок его внешнего вида, но глядя на них почему-то хочет плакать. Разумеется, он этого не делает. Вэй Ин приветствует проснувшегося мужа и сворачивается на постели с намерением немного вздремнуть, прежде чем вернуться к работе, рассудив, что свежий взгляд поможет ему понять собственные чувства и доверить бумаге только лучшие из них. Однако проснувшись он понимает, откуда взялась излишняя сентиментальность и боль от взгляда на эскизы: с бумаги на него укоризненно смотрит Суйбянь. Лань Чжань находит супруга, когда тот истерически смеётся. — Лёгкий нрав и тонкое лезвие, — бормочет тот сквозь выступившие от смеха слёзы. — Яркие акценты, но естественность и простота. — Вэй Ин, — взволнованно зовёт Ванцзи, и муж ломко улыбается, переводя взгляд на него. — Неброская роскошь и центр тяжести, смещённый к рукояти, из-за непоседливого хозяина. Я так и написал, клянусь! Мягкая сталь с примесью серебра, чтобы добавить вариативности использования. Разная толщина лезвий с обеих сторон для той же цели. Лань Чжань, ты понимаешь? Ванцзи качает головой, но понимает, что странное настроение супруга вызвано будущим мечом Цзинъи, а потому слегка расслабляется. Что бы это ни было, они справятся. — Я думал о нашем Цзинъи и подбирал характеристики его оружия. Я выписал их на листок и среди ночи изображал то, что им подходило. Посмотри, что вышло! Посмотри! Он сует в руки мужа стопку листов, где иероглифы мешаются с набросками, и уже на первой же странице Ванцзи видит узнаваемый изгиб и древесный узор. Даже у него приписка «красный» с указанием на желобок по центру лезвия вызывает ностальгическую боль. — Второй такой не сделать, — обречённо шепчет Вэй Ин. — А если сделать, то я не смогу смотреть. Я не могу придумать иное, ведь мой Суйбянь стоит перед глазами, идеальный образчик каждого слова. Лань Чжань… Ванцзи уже прикидывает других художников ордена, других знакомых с Цзинъи учителей, которых можно попросить о срочном эскизе, но никто не приходит на ум. Возможно, ему удастся попросить отсрочить церемонию или провести отдельную только для Лань Цзинъи. Вряд ли кто-то воспротивится этому с учётом обстоятельств. — Как думаешь, — продолжает Вэй Ин уже спокойнее, хотя голос ещё слегка дрожит от минувшей истерики, — а-Юань обидится, если я подарю Суйбянь Цзинъи? Лань Чжань с удивлением переводит на него взгляд, хоть и не помнит, когда успел его отвести. Отдать меч всё равно что оторвать часть себя, и потому даже дети берут мечи родителей лишь после их смерти. И всё же, прежнее оружие Старейшине Илина ни к чему, и боль расставания уже притупилась годами разлуки. Быть может, эта идея не так плоха. Быть может, это действительно хорошая мысль. Быть может, этот жест сделает счастливее сразу двоих людей и одно духовное оружие. — Сычжую он не подойдёт, — и в этой фразе сразу всё: принятие, поддержка, утешение. Взгляд Вэй Ина теплеет, но остаётся взволнованным. — Да, я знаю, мы ведь уже заказали ему подходящий, но… Я всё же его отец, не будет ли это неправильным, если я отдам меч кому-то другому? «А-Юань поймёт», — хочет сказать Лань Чжань, но понимает, что этим не утешит супруга. — Давай спросим у него, — предлагает он вместо этого. Вэй Ин с облегчением улыбается. Не столько из-за идеи, сколько из-за возможности разделить тяжесть этого вопроса с мужем.

~

Сычжуй молчит и аккуратно возвращает чашечку с чаем на стол. — Это ведь твой меч, отец, — наконец говорит он мягко. В его позе нет напряжения, а в тоне скрытого раздражения. Взгляд знакомо тёплый, и это позволяет Вэй Ину расслабить плечи. — Но ты мой сын. Я не хочу, чтобы мой подарок стал причиной нашего разлада или твоей обиды на друга. Сычжуй улыбается светло и нежно: — Я уже не ребёнок и знаю, что меч — не просто бездушный аксессуар. А ещё я знаю, — улыбка становится по-доброму хитрой, — что вовсе не в тебя характером. Вэй Ин смеётся, а Лань Чжань с облегчением разливает чай. Он не сомневался в благоразумии сына, но не был уверен, что сердце его поддастся доводам рассудка. — Мне не подружиться с твоим оружием. Да и, между нами, — Сычжуй заговорщицки склоняется к столу, будто бы делясь великой тайной, — Цзинъи будет в восторге.

~

В Пристани Лотоса знакомая влажность и сытое кваканье под дощатыми полами. А ещё аромат озона и хмурая вежливость главы ордена. — Зачем явился? Цзыдянь сверкает на пальцах, но теплота во взгляде не позволяет обмануться. Вэй Ин приветливо улыбается и преувеличенно сдержанно кланяется брату: — Подумал, Пристани не помешает ремонт. Цзян Чэн вскидывает бровь, не улавливая смысл шутки, когда Усянь весело подмигивает: — Ведь он обязательно понадобится после того, как ты разнесёшь её, гоняясь за мной. Ваньинь закатывает глаза и выразительно вздыхает с раздражением слишком явным, чтобы быть искренним: — Я слегка вырос из возраста безудержных разрушений. И к тому же больно много чести, чтобы сам глава ордена за тобой бегал. У меня для этого есть ученики. Вэй Ин заливисто смеётся и закидывает руку ему на плечи. Брат с наигранным недовольством пытается стряхнуть непрошенное объятие, но ничего не говорит на то, что рука с плеч никуда не девается. — Отдать Суйбянь? — хмурится Цзян Чэн после третьего кувшина вина и непроизвольно косится на Саньду. — Не слишком ли много чести какому-то мальчишке? Даже слегка нетрезвый Вэй Ин в состоянии перевести этот вопрос с Цзянчэновского как нечто вроде «как ты решился на это?». — Почему нет, — отвечает он сразу на всё, полупьяно разваливаясь на остывающих досках причала. — Он достойный ученик, а я неправильный заклинатель. — Вэй Усянь… — грозно начинает Ваньинь, задетый последней характеристикой, но осекается под спокойным взглядом брата. Тогда он делает пару жадных глотков вина из четвёртого по счёту кувшина и кивает. — Ну и забирай, всё равно Пристань Лотоса тебе не чулан, чтобы хранить здесь всякий хлам. Вэй Ин переводит это как спокойное принятие и даже не оскорбляется резкими словами в сторону духовного оружия, а Цзян Чэн не добавляет, что от вида братского меча сердце кровью обливается уже который год. — Придёшь на церемонию? Ваньинь морщится: — С какой стати? Усянь думает о том, что ни за что на свете не хотел бы увидеть, как Саньду находит нового хозяина, и ничего не отвечает, откупоривая пятый кувшин.

~

В ночь накануне церемонии Вэй Ин не спит. Он сидит на пограничной стене Гусу и любуется лунными отблесками на знакомом до царапинки лезвии. Когда-то сверкание Суйбяня по-настоящему познакомило его с Лань Чжанем, а завтра уже другой истинный Лань достанет его из ножен. — Ты ведь не против, верно? Прежде привычная тяжесть с нарушенным в пользу манёвренности балансом проходилась по сердцу болезненной пыткой, а теперь застарелая боль растворяется в тихом спокойствии. — Лань Цзинъи тебе понравится, вы стоите друг друга. Лезвие мягко переливается в молочном свете, Вэй Ин чувствует слёзы в уголках глаз. Это не признак острой боли, больше нет. Скорее искренний символ сердечного прощания со старым другом, что отправляется в новое захватывающее путешествие. — Спасибо, — тихо шепчет Вэй Ин с рассветом, вкладывая в это слово всё, что когда-либо мог сказать духовному оружию. Нежно-розовые лучи играют на старом лезвии уже совсем по-новому, когда Вэй Ин последний раз оглаживает его взглядом и убирает в ножны.

~

Лань Цзинъи внутренне визжит. — Возьми его, — напоминает Вэй Усянь, продолжая протягивать меч и надеясь разрядить обстановку, — у меня уже затекает рука. Лань Цзинъи едва заметно усмехается, скорее по привычке реагируя на слова наставника, чем из искреннего веселья, потому что внутренне он всё ещё визжит. Остальные юные ученики, получившие свои мечи ранее, не раскрывают в удивлении рты лишь потому, что думают, будто за ними пристально наблюдает Лань Цижень. Сам Лань Цижень не поступает также, поскольку его лицо онемело от шока и не способно выразить всю гамму его эмоций прямо сейчас. Сычжуй прячет веселье так мастерски, словно он единственный настоящий Лань среди всех присутствующих. Ванцзи гордится сыном, но решает сжалиться над остальными. — Церемония окончена, — сообщает он торжественно, надеясь, что расходящиеся ученики позволят Цзинъи прийти в себя. Никто не двигается с места. — Лань Цзинъи, — мягко зовёт Вэй Ин, понимая шок юноши. — Открой его. Словно заворожённый, молодой заклинатель тянется к ножнам, и руки его заметно дрожат. Он не ожидал сегодня получить своё оружие, ведь осознавал собственное положение, и был бы удивлён, получи он даже просто личный меч, но это… Это нечто выходящее за пределы его мечтаний. — А что если… если он не откроется? — давит он из себя и сам поражается неожиданно высокому голосу, словно внутреннее визжание вырвалось наружу недостойным писком. Вэй Усянь ласково посмеивается. — Откроется. Я уверен. Ножны наощупь шершавые и тёплые, но трудно поверить, что этим теплом меч приветствует нового хозяина, ведь прежний держал его в руках так долго и наверняка успел согреть прикосновением. Рукоять удобно ложится в ладонь, и внезапно Лань Цзинъи чувствует силу, что тёплым объятием обвивает руку. И сила эта обращается безоговорочной внутренней уверенностью, а потому не проходит и лишнего мгновения, как тонкое лезвие приветливо сверкает в прохладном утреннем свете. Лань Цзинъи с придыханием шепчет в ответ: — Здравствуй. Поднимая взгляд на наставника, он видит, что Вэй Усянь спокойно и счастливо улыбается им обоим.