супернова.

Феликс знал, что однажды всему придет конец. Правда, не знал, когда именно. Завтра? Когда Джисон не выдержит? Через неделю? Когда Феликс исчерпает всю предназначенную ему любовь. Когда этот сосуд под грудной клеткой Хана станет пустым, когда иссякнет последняя капля, и все закончится так же резко, как и началось? Любовь, к сожалению, а может для него и к счастью, исчерпаема. Человеку отпущено определенное количество любви. Он волен израсходовать весь запас за один раз или растянуть на несколько (или даже на множество раз), отдавая частями. Но это единственная эмоция, которая предельна. Злость, любопытство, страх, даже радость – бесконечны. Может быть, до смерти интересно, что происходит в жизни других, можно злиться так, что от бессилия пойдут слезы, можно бояться и радоваться так, что это станет одним из самых памятных моментов в жизни и будет храниться на далекой полочке вашего сознания среди других воспоминаний. И как бы глупо это ни звучало эти эмоции утихают, а потом, будто переключившись на что-то новое, накрывают еще одной волной. А вот с любовью это не работает. Ведь, как ни крути, другие эмоции раз за разом чем-то похожи. И неважно, злоба эта на человека или на весь мир, радость эта от долгожданной покупки или встречи. Приятно и неприятно примерно одинаково. И сравнивая с этим любовь, понимаешь, что нет одинаковой любви. Человек не может одинаково любить двух разных людей. И как бы он это ни отрицал, отличия всегда есть, и их, как правило, больше, чем совпадений. То, что нравиться в одном, порой раздражает в другом. И к сожалению, процесс конца не остановить. Стоит хоть раз заметить, что чувства не те, что раньше, и все – маленькие часики, которые отсчитывают время до конца существования этой маленькой галактики, начинают работать. И с каждым днем все заметнее, и заметнее будет то, что раньше было прекрасным и святым для каждого. Будто кто-то вместе с этими часиками запустил кондиционер, который постепенно замораживает все вокруг. Цветы вянут, бабочки умирают, сердца медленно, но верно разбиваются. Это словно сверхновая звезда, которая решила завершить свой путь. И вместе с этим уничтожая все, что только можно. С выбросом энергии после смерти звезды обязательно возродится новая звезда, что будет светить не хуже прежней. Так же с любовью. Человек не может полюбить другого человека еще раз. Все, что он может – это позволить любви умереть, чтобы на нее месте возродилась новая. И уже не важно к тому же это человеку или к другому. Конец не всегда так страшен, как его представляют. Иногда он даже является лучшим исходом для всего. Говорят, что ненависть — это начало и конец любви. Жаль, что у Хана ненависть равнялась любви. Сложно для понимания, да парень и сам не понимал, как это работает. Но точно знал, что ненавидит в Феликсе практически все. Ненавидит его смех, от которого хочется улыбаться во все 32 зуба. Ненавидит темные глаза, в которых мечтает утонуть на веки вечные. Ненавидит его веснушки, которые так прекрасно выглядят на сонном лице в лучах солнца, что пробиваются через шторы. Ненавидит его тактильность, которой так хочет отдаться полностью. Ненавидит его голос, который бы слушал всю оставшуюся жизнь из динамиков своей души на полной громкости. Ненавидит его забывчивость, которой из раза в раз умиляется, ведь сто раз повторял о том, что пьет кофе без сахара. Ненавидит даже его маленькую тату в виде треугольника, которую сам же и набил года 4 назад, и которую каждый раз целует в порыве страсти, зная, что это слабое место его парня. Ненавидит то, что Феликс его парень. Ненавидит себя за то, что потерял голову и здоровый сон от этого мальчишки с дурным характером. Хан ненавидел все. Но чем больше ненавидел, тем больше понимал, что лучше сгинет с лица земли, чем попытается прожить хоть день без «ненависти». И забавно, что Феликс ждет, когда закончить именно Хановская любовь к нему, но про конец своей он даже не задумывается. Ведь давно решил для себя, что это единственный человек, которому он готов дарить свою любовь, он не будет делить ее на части для остальных в этом мире, он отдаст старшему все до последнего, выжмет свое сердце до последней капли и повесит за петельки, спрятав от остальных. Он отдаст всего себя этому парня, с которым они познакомились в далеком прошлом, будучи еще детьми. Феликс усердно вырисовывал на потрескавшемся асфальте домики, превращая трещины в голубые реки, а куски камня в зеленые цветущие луга. А Джисон только учился кататься на роликах, которые ему подарили на недавний день рождения. Понять, как ехать – труда не составило, но вот как тормозить или хотя бы поворачивать для мальчика оставалось загадкой, скрытой за семью печатями. Но познакомились они позже, после столкновения Джисон отделался лишь легким испугом и небольшой царапиной, а Феликсу досталось намного сильнее. Остаток лета он провел с гипсом на левой руке под бубнеж бабушки о том, что она обязательно засудит семью Хан, и их сынок отправится за решетку. Тогда мальчик почему-то подумал, что этого хулигана отправят в зоопарк. Феликс даже определился, какой вольер мог подойти старшему. Те огромные испуганные глаза и пухлые щеки, перетянутые ремешками шлема, он запомнил навсегда. И такой же напуганный голос, который после пары секунд произнес: «П-почему твои… пальцы… такие?!». Ли от шока даже не обратил внимания на ту адскую боль, что пронзала его руку. Даже сейчас, спустя много лет, два шрама словно нити опутывают пальцы Феликса, иногда побаливая в дождливые вечера, заставляя снова и снова возвращаться в глубокие, но уже смутные воспоминания о той встрече. И Феликсова любовь началась с ненависти. Если бы тому маленькому мальчику сказали, что пройдет лет так 12, он станет взрослым и начнет встречаться с тем «противным» мальчишкой, из-за которого Ли все оставшееся лето провел дома, он бы заплакал, будто от самой страшной страшилки в его жизни. Но вот Феликс вырос, да и Хан тоже. Феликс больше не плачет, держа все в себе, а Хан заменил привычку надувать нижнюю губу, чтобы сдержать обиду, на очередную выкуренную сигарету, которые порой тушит сам об себя, чтобы боль привела разум в чувства. Феликс больше не целует на прощание маму и папу, но каждый вечер зацеловывает уже затянувшиеся светлые шрамы на тыльной стороне бледной ладони Джисона. А старший все так же ненавидит его губы, которые так приятно ощущаются на своей коже. Ненавидит его неровное нервное дыхание, которые опаляет теплотой его отметины, заставляя думать, что они снова горят. И жизнь их превратилась в личный маленький кошмар, которому конца и края нет. Феликс проснулся в холодном поту, машинально проверяя рукой наличие тела рядом. Холод. Пустота. И в груди начинает щемить еще сильнее, за окном льет дождь, как и всю эту неделю до этого. На телефоне 5:22, свет слепит глаза и не дает нормально прийти в чувства после очередного кошмара. В квартире тихо. Если бы старший был где-то здесь, то обязательно бы выдал свое присутствие каким-то грохотом. Парень откинулся обратно на подушки с нервной усмешкой. «Неужели ушел, все-таки этот момент настал…» – проходит минут 10, прежде чем он осмелится встать с кровати и шагнуть в пугающую теперь темноту комнаты. На ощупь прошел до кухни, где, включив свет от вытяжки, трясущимися руками налил себе стакан ледяной воды. Сквозняк от открытой форточки, забытой на всю ночь, забирался под футболку и больно царапал спину, грудь, плечи, пробираясь в самое сердце. Он невольно дернулся от резких и колких мурашек, что пробежали по его телу, и уже было хотел идти обратно в спальню, утопать в болоте пугающих мыслей, где никто не протянет ему руки и не спасет от самого себе, но заметил, что дверь в их квартиру приоткрыта, и из щели льется тусклый свет подъездной лампочки, которая, казалось, пережила революцию, вторую мировую и, скорее всего, переживет и их с Джисоном. На парне старая джисоновская футболка, которая каждой ниткой пропиталась его запахом, и мешковатые штаны, которые держатся на честном слове, ведь из-за стресса Феликс сильно похудел. Острые ключицы, аккуратные пальцы и лишь воспоминания о былых «детских» щечках, на которых таились темно-рыжие веснушки. Чем ближе к двери, тем холоднее. Чем ближе, тем сильнее запах сигарет, что уже стали словно родными для Феликса и порой ощущались лучше самого дорогого парфюма. Выйдя на лестничную клетку и пройдя пару ступеней, он заметил на проступи темный силуэт, что сидел на корточках, закрыв голову руками. Словно на маленьком бетонном острове, находясь меж двух миров, в затяг куря очередную сигарету, Хан, услышав шаги, поднял взгляд и встретился с его ненавистной, но родной, парой карих глаз. ─ Чего не спишь? ─ эхом разнесся тихий голос Феликса. ─ Думал, ты ушел… ─ Тс, ─ усмехнулся Хан. ─ А ты только спишь и видишь, как я уйду. Не дождешься, ─ он тянет уже подошедшего к нему парня вниз за руку, сажая на холодный пол рядом. А Феликс, правда, спит и видит, как Джисон уходит, а потом в страхе просыпается и молится на то, что сейчас он проведет рукой и наткнется на что-то теплое рядом с собой под одеялом. Хан делает затяжку и передает уже почти докуренную сигарету парню. У двоих принцип – «Кури до фильтра. Целуйся до смерти». За грязным маленьким подъездным окном шумели капли дождя, напоминая белый шум. ─ Просто тебя не было рядом… вот и подумал, ─ тихо проговорил младший, положив голову на плечо рядом. От Джисона даже сейчас пахнет его ядреным парфюмом, горьким кофе, и где-то вдалеке ощущается легкий запах благовоний, которые обожает жечь Ли. От Хана пахнет домом. ─ Думать, Ликси, тебе вредно. Особенно когда ты один, ─ тяжело вздохнув парень, поворачивает голову, в сторону младшего. ─ Тебе сразу в голову херня одна лезет, а мне ее потом выбивать, ─ Хан ненавидел это. Ненавидел то, что Феликс ненавидит себя. Из всех людей, которые его раздражают, он выбрал именно себя. Не людей, которые его обижали, не бывших друзей, что предали, и даже не самого Хана, что и пальцы ему сломал в детстве, и на конфликты провоцировал, и даже порой срывался после тяжелого дня. ─ Прости... ─ таким же тихим эхом, улетая вверх по этажам. Ли протянул обратно сигарету, прикрывая глаза. На часах, наверное, 5:40, а значит спать им осталось чуть больше часа. Скоро начнут выходить люди и торопиться на работу, чтобы провести еще один серый день. ─ Феликс… Ликси, ─ Хан легонько толкнул свое плечо, на котором уже почти задремал парень. Тот приподнялся и повернулся к старшему. Холодная рука Джисона легла на горячую шею Феликса и легонько напирала, приближая к себе. Бросив окурок куда-то в сторону, Хан быстро прильнул к чуть приоткрытым губам младшего, передавая в них дым вперемешку со своей любовью. Глаза закрыты, кругом холод, темнота и гремящий дождь за окном, но ему не холодно, впервые за ночь мурашки не пробирают его до боли. Дым почти рассеялся, а вот их любовь… В эту ночь Хан словно позволил своей любви «умереть». Парень лежал на кровати, глядя на младшего, понимая, что та былая «ненависть» исчезла. И на ее месте не осталось ничего, кроме безграничной любви ко всему, что только есть в Феликсе. Даже к несчастным котятам, что живут в подвале их дома, и которых Феликс регулярно подкармливает, а потом приходит домой весь в шерсти и заставляет Хана упиваться противоаллергическим таблетками. Любит всего его полностью, без остатка. И смотря на такого измученного ссорами, проблемами Феликса, Хан хорошенько хочет приложить себя пару раз об одну из подъездных стен. Видимо, не только любовь к другому начинается с ненависти, но и к себе. Может быть, теперь Феликс поймет, перестанет ненавидеть и винить себя за все, что только можно. А у Хана любовь к старому себе медленно утопала в нарастающем отвращении и желании уничтожить все до последней частички, давая шанс на возрождение новой звезды, нового Хана, который будет сиять ярче прежнего. Джисону на уроках астрономии говорили, что некоторые звезды существуют в парах. Белый карлик и красный гигант. После смерти гиганта все энергия переходит к карликовой звезде, превращая ее в совершенно новую звезду. Видимо, взорвалась их супернова, унося с собой самый тяжелый и трудный период их отношений за собой в черную дыру. Теперь в их личной галактике, наверное, воцарится спокойствие и мир… может не сразу, ведь в космосе время течет иначе. Да они в принципе никуда не торопятся и готовы отдать все свое время друг другу и всю предназначенную им любовь.