take me back to the light

      Как бы Кинн ни пытался это отрицать, Порш в равной степени интригует его и раздражает. Он неустанно тренируется почти месяц, бросая на Кинна колкие взгляды всякий раз, когда тот натыкается на него в спортзале или бассейне, как будто хочет, чтобы Кинн пожалел о том, что бездумно отдал его Танкхуну.       У Кинна всегда была склонность к интересным вещам. В возрасте двенадцати лет он мог разобрать и собрать пистолет менее чем за тридцать секунд, и все потому, что находил механику пистолета увлекательной, наслаждался ощущением прохладного металла под пальцами. Вещи, которые его интригуют, всегда сочетали в себе элемент опасности, и для них самих тоже.       Все, что представляет собой Порш, опасно. Свобода, честность, жизнь, отличная от той, что у него есть сейчас. Неудивительно, что как только Кинн видит его, он не может отвести глаз.

______________________

      Затравленный взгляд Порша преследует Кинна всю дорогу обратно от дома Мэ.       Никто никогда не забывает свое первое убийство, Кинн может засвидетельствовать это лично. Он был ещё подростком, когда убил в первый раз — в целях самообороны, это было из разряда «убей или будешь убит», — но оно не помешало ему впоследствии вывернуть наизнанку кишки, увидев, как жизнь исчезает из глаз другого человека.       После этого у него не было иного выбора, кроме как обмотать свое сердце колючей проволокой, сделать из себя неприступную крепость и никогда не позволять ужасам этой жизни влиять на него. Порш не такой, как он, все ещё мокрый за ушами, не привыкший к такому количеству смертей и разрушений.       Он наведывается к нему, неумело латающему царапину от пули. Старается не потеряться в глубине его глаз, когда наклоняется слишком близко, и поспешно уходит, прежде чем напомнить ему, чтобы он перевязал себя должным образом.       Замечание Порша о том, что кто-то из своих замешан в этом, засело у него в голове. Порш более наблюдателен, чем он изначально предполагал, и Кинн начинает ценить его присутствие. А еще он серьезен до наивности, до чертиков честен во всех аспектах своей жизни, и независимо от того, как Кинн говорит это вслух, он прекрасно осознает, что предатель — не Порш.       И это знание опасно, потому что оно заставляет Кинна хотеть доверять Поршу больше, чем даже его самым приближенным людям, каждый из которых на данный момент является подозреваемым.       После этого Кинн ещё несколько раз сталкивается с ним в особняке; у Порша всегда такой отстраненный взгляд, как будто он снова и снова проигрывает перестрелку с Мэ. Затем Танкхун кричит об игре или трясет его за плечо, и Порш возвращается в настоящее, туман в его глазах рассеивается. Но Кинн наблюдает за ним и всё замечает.       В течение нескольких дней после разборок Порш всё ещё занимает то место в его мозгу, которое обычно отведено для того, чтобы трахать многочисленных симпатичных мальчиков, но их прикосновения больше не доставляют ему удовольствия, он слишком поглощен мыслями о сокрушенном выражении лица Порша, когда тот наблюдал, как человек истекает кровью от его собственной руки.       Он отсылает всех своих постоянных партнеров прочь, как только они появляются, и старается не думать о последствиях этого.

____________________

      Кинн, вздрогнув, просыпается от кошмара, знакомый образ жестоких рук, выстрелов и крови исчезает, пока его сердце бешено колотится, а в углублении горла собирается пот. Его дыхание громко звучит в темной тишине комнаты, солнце ещё не поднялось над горизонтом. Особняк крепко спит, но Кинн не может снискать умиротворения.       Беспокойство заставляет его встать с постели, надеть шелковый халат поверх пижамы и выйти из комнаты, чтобы прокрасться по коридору. Ночные охранники не вздрагивают при его присутствии, привыкшие к его поздним ночным прогулкам в те моменты, когда сон ускользает от него.       Он направляется по коридору одного из нижних этажей, когда слышит это. Быстрые, яростные удары кулаков по боксерской груше снова и снова. В это время уже слишком поздно для тренировок, остальной персонал давно спит, и любопытство заставляет Кинна остановиться у входа в спортзал.       Порш, одетый только в спортивные штаны и белую майку, стоит перед боксерской грушей, колотя по ней так, словно она нанесла ему личное оскорбление. Его руки не обмотаны, на них нет перчаток, и Кинн чувствует, как знакомый уровень раздражения прокатывается по нему.       Раздражение это быстро превращается в всплеск беспокойства, когда он видит, что царапина от пули на его руке обнажена, края ее разошлись из-за резких движений Порша, кровь уже стекает по его руке. Порш либо не замечает, либо ему все равно, и он не признает присутствия Кинна.       Кинн шагает вперед и хватает Порша за руку, прекращая его безжалостные удары. Глаза Порша, когда они останавливаются на нем, становятся более дикими, чем Кинн когда-либо видел. — Ты забыл наложить повязку? — в голосе Кинна звучит недоумение. — Ты что, идиот?       Порш вырывает руку из его хватки, стискивая челюсти. Кровь продолжает неуклонно сочиться, стекая по его руке и капая на пол. Вид крови — это то, к чему Кинн давно привык, но есть что-то в алой крови Порша, окрашивающей пол, что заставляет его желудок скручиваться. — Порш, — говорит Кинн, — у тебя открытая рана. Она никогда не заживет, если ты пустишь всё на самотёк.       Возможно, таково было намерение Порша. Снова и снова вскрывать рану, чтобы она никогда не зажила, чтобы боль от нее всегда была свежей, напоминая ему о том, как она у него появилась. Что он убийца и заслуживает боли, и это так и останется напоминанием о том, что эта жизнь сделает с ним. Кинн хорошо знает этот мыслительный процесс, поскольку уже проходил через все это раньше.       Тут уж ничего не поделаешь. Самое меньшее, что может сделать Порш, — это позволить себе исцелиться физически, даже если шрамы навсегда останутся там, врезавшись в его мозг.       С пренебрежением, Порш возвращается к боксерской груше. — Если бы ты так беспокоился об этом, ты бы сам надел мне повязку.       Лишь гораздо позже Кинн поймет, что это была уловка.       Кинн хватает его за здоровую руку и тащит из спортзала.       Порш ругается, упирается ногами и постоянно жалуется, но даже его взвинченное состояние не идет ни в какое сравнение с Кинном, которого подпитывает сочетание раздражения и беспокойства. Он сопротивляется недолго, в конце концов замолкая, когда Кинн ведет его на одну из кухонь — ближайшую комнату с аптечкой первой помощи, и усаживает его на стул. Кинн выуживает комплект и пододвигает другой стул напротив Порша, достаточно близко, чтобы их колени почти соприкасались. — Тебе не нужно тренироваться до потери сознания, — говорит Кинн, его руки более осторожны, чем они должны быть, когда он снова очищает ему рану. — Ты уже все доказал.       Порш качает головой, словно отгоняя эту мысль, и хмурит брови. — Дело не в этом, — говорит он, затем резко останавливается, как будто его осеняет, кому он собирается довериться. — А в чём? — спрашивает Кинн, накладывая чистую повязку на рану.       Порш переводит взгляд на него, затем отводит обратно. — Я вижу его лицо всякий раз, когда закрываю глаза, — тихо признается Порш.       Когда Кинн поднимает взгляд, лицо Порша опущено, но одна кривая линия позволяет чувству вины и страданию проступить на нем. Это настолько отличается от оживленного выражения, которое Кинн привык видеть, что что-то болезненно сжимается в его груди.       Порш прерывисто выдыхает: — Днём почти терпимо, когда Танкхун так нагружает меня, что едва остается время позагоняться, но ночью это всё, о чем я могу думать.       Трудно забыть, что Порш — новичок в этом поганом преступном мире, но в такие моменты это становится ещё более очевидным. Оно заставляет Кинна чувствовать себя олицетворением самой коррупции, превращающим все хорошее и светлое в мире во что-то гнилое одним прикосновением. Он отпускает руку Порша и кладет ладони себе на колени, чтобы снова не потянуться к парню. — Я не знаю, как ты это выдерживаешь, — произносит Порш. — Я довольно рано научился переносить невыносимое, — отвечает Кинн. — Меня сложно удивить.       Глаза Порша, наполненные печалью и чем-то более темным, ранят его до глубины души. Они пронзают его, глядя так пристально, что Кинну кажется, будто Порш видит его насквозь, вплоть до каждой скрытой части его тела, как будто он сделан полностью из стекла.       Голос Порша звучит тихо: — Тогда почему ты тоже не можешь заснуть?       Кинн замирает. Вспоминает кошмар и дышит ровно, ребра поднимаются и опускаются, пока не проходит вспышка паники, страх, что кто-то увидит в нем человека — человека, способного чувствовать. — У меня были дела, — лжёт Кинн.       Порш отводит взгляд, руки на коленях сжимаются в кулаки. Они слегка дрожат; мягкая, безупречная кожа на них, натянутая на хрупкие кости, не испорчена шрамами или мозолями от рукоятки пистолета, в отличие от Кинна. — Ты привыкнешь к этому, — говорит Кинн. — Приспособишься.       Похоже, это не заставляет Порша чувствовать себя лучше. Во всяком случае, это расстраивает его ещё больше, эмоции вырываются из него, непредсказуемые, как прилив во время цунами. — Нам говорят, что есть, когда спать и сколько тяжестей мы должны поднять. Нас учат, как обращаться с оружием, как разбирать винтовку, как… как метать нож по идеальной траектории, — голос Порша такой хриплый, расплывающийся по краям перед глазами Кинна, — контролируют, можем ли мы связаться с нашей семьей, и превращают нас в оружие, которое будет использовано, — отрезает Порш, грудь его вздымается, глаза блестят. Он говорит так тихо, что Кинну приходится напрягаться, чтобы расслышать его: — Но нам не говорят, как реагировать после того, как мы забрали чью-то жизнь.       Кинн некоторое время молчит. Независимо от того, выбрал он это или нет, это тот мир, в котором сейчас варится Порш. Он отдал свою жизнь в руки мафиозной семьи, и они вправе поступать так, как считают нужным. Необходим строгий контроль над их персоналом, Кинн держит всех в узде, следит за их здоровьем, помогает предотвратить конфликты и преодолеть недоверие.       Порш так привык к этому, к тому, что им руководят в каждом его движении, что за него все распланировано, что он просто дезориентирован без дальнейших указаний.       Раньше Кинн считал, что Порш хочет меньше контроля, но сейчас ему как раз требуется больше. — Ты хочешь, чтобы кто-то сказал тебе, что ты должен делать.       Порш сжимает челюсти, он так близок к тому, чтобы отрицать это по какой-то глубоко укоренившейся привычке, но не справляется. — Сделай мне попить.       Эти слова полностью сбивают Порша с толку, тьма на краю его лица исчезает, сменяясь замешательством. — Что? — Сделай мне попить, — повторяет Кинн. — Покажи мне, в чем ты хорош. Я хочу кофе — без кофеина. Работа на время, — и постарайся на этот раз не пережечь молотый кофе.       Для выполнения приказа Поршу требуется значительно меньше времени, чем он предполагал. Он ушел в себя глубже, чем думал Кинн, ободранный до костей инцидентом в доме Мэ, его молчаливое согласие было легко завоевано.       Порш умело работает с кофеваркой, взвешивая кофейные зерна, подготавливая тампер и пропаривая молоко до оптимальной температуры. — Ты практиковался, — отмечает Кинн. — Я считаю, что мои тренировки должны быть чем-то большим, чем просто попытка спастись от веревок, прежде чем я утону. — Порш наблюдает, как порция эспрессо капает в чашку, и взгляд его — что лазерный прицел. — Кто-то должен накачать тебя кофеином, прежде чем ты пригрозишь сжечь здание дотла. — Это немного драматично. — В самый раз, — возражает Порш, ставя перед Кинном идеально приготовленный капучино без кофеина и снова занимая свое место.       По завершении задания он выглядит более расслабленным, хотя в нем все еще таится что-то призрачное. Кинн знает, что это не то, что просто исчезнет в одночасье.       Колено Порша непрерывно трясется, когда он смотрит, как Кинн делает глоток. Это хорошо, кофе заварен идеально, поэтому он не слишком горький и не слишком кислый, с правильным количеством молока. — Ты знаешь, как приготовить латте? — спрашивает Кинн.       Не говоря ни слова, Порш встает и возвращается к машине.       Кинн обхватывает чашку рукой, позволяя теплу проникнуть в его кожу, и наблюдает за работой Порша. По крайней мере, так он не упадет в обморок от нервного истощения и не разорвет рану снова.       Кинн привык носить свою боль, как шипы, вывернутые наружу, бросая вызов любому, кто осмелится приблизиться, чтобы не оказаться уколотым и истекающим кровью. Порш носит свою собственную боль как одеяло, как напоминание, использует ее как мотивацию, чтобы защитить свою семью, но не позволяет ей вывернуть его наизнанку или изменить его взгляд на свою жизнь.       Кинн думает, что после этого Порш может измениться, и поражен тем, как сильно это его беспокоит.

_____________________

      Звуки криков и оживленные шумы из телевизора сообщают Кинну, где находится Танкхун, и, по умолчанию, — Порш.       Танкхун и два его других телохранителя сидят на одном из диванов, сражаясь лицом к лицу в том, что, по мнению Кинна, может быть Марио Карт, звуки улюлюканья, аплодисментов и разочарованных проклятий разносятся по комнате.       Порш застыл в углу, его лицо наполовину скрыто тенью, он рассеянно смотрит в какую-то точку на полу. Он, кажется, не замечает шума, исходящего от других, линия напряжения проходит через его плечи, его грудь поднимается и опускается почти незаметно. Его руки сжаты в узел, пальцы снова и снова трут кожу, натянутую на костяшках, до такой степени, что Кинну кажется, будто он может ее разорвать. — Я хочу пить, — внезапно объявляет Кинн всей комнате.       Танкхун игнорирует его, слишком сосредоточенный на телевизоре, но взгляд Порша сразу же останавливается на нем.       Кинн бесстрастно смотрит на него. Порш опускает руки по швам. — Сделай мне виски-сауэр.       Порш выглядит невыносимо довольным, часть напряжения покидает его, поскольку приказ дает ему возможность на чем-то сосредоточиться, чем-то занять руки. Кинн и глазом моргнуть не успевает, как он уже на другом конце комнаты, у барной стойки с напитками. — Эй, — жалуется Танкхун, поворачиваясь, чтобы пронзить Кинна взглядом, — он мой телохранитель. Попроси Пита приготовить тебе выпить.       Порш замирает, повернувшись спиной к Кинну, одна рука нависает над стеклянным сосудом с виски. Кинн видит, как его плечи поднимаются и опускаются, когда он медленно вдыхает и выдыхает в ожидании.       Кинн приподнимает бровь, глядя на своего брата: — Все в этом месте принадлежит мне. Я всего лишь одолжил его тебе, не будь таким собственником. Это неприлично.       Танкхун кривляется и брызжет слюной в своей театральной манере, но Кинн игнорирует его. Голова Порша поворачивается на несколько градусов, и Кинну удается поймать его взгляд через плечо. — Сделай двойной, — говорит ему Кинн.       Последнее напряжение спадает с плеч Порша, руки плавно двигаются, когда он подчиняется.

____________________

      Кинн не знает, что разбудило его на этот раз. Интуиция останавливает его от того, чтобы снова лечь спать. Вместо этого он накидывает халат поверх пижамы и спускается на кухню. Неудивительно, что Порш там и, вероятно, уже некоторое время. В его движениях есть что-то жуткое, маниакальное, что беспокоит Кинна. У него возникает дурное предчувствие, что все, что накапливалось в Порше за последние несколько дней, вот-вот достигнет критической точки.       На стойке уже находятся несколько напитков, выстроенных в ряд на манер идеальных маленьких солдатиков. Порш не поворачивается к нему, когда слышит, что он приближается, просто бездумно продолжает колдовать над следующим напитком. — Как долго ты здесь, внизу?       Порш не отвечает. Пена одного из сортов кофе полностью ушла, пробыв там достаточно долго, чтобы пузырьки распались, не оставив после себя ничего, кроме мутной жидкости. Все остальные напитки постигает та же участь.       Порш, должно быть, приготовил их штук пять, прежде чем в конце концов переключиться на коктейли — каждый из них приготовлен точно по вкусу Кинна. Порш был здесь один, делая напитки Кинну один за другим, возможно, в подсознательной надежде, что Кинн присоединится к нему. Мысль об этом заставляет пространство за ребрами Кинна болеть. — Поставь стакан.       Приказ достигает ушей Порша, и он колеблется, его движения становятся неуверенными, когда он борется с самим собой, но в конце концов желание подчиниться проходит, и он продолжает своё. Грохот бутылок и металлического миксера действует Кинну на нервы. Руки Порша дрожат, когда он останавливается, чтобы вытереть их полотенцем. — Порш, — Кинн добавляет больше власти в свой голос, — прекрати это. Сейчас же.       На этот раз Кинн видит точный момент, когда Порш подчиняется команде, ресницы его трепещут, когда он позволяет приказу овладеть собой, руки безвольно опускаются по бокам. Его дыхание выравнивается, хотя он продолжает тупо смотреть на стойку. — Иди сюда.       Порш подчиняется, останавливаясь перед ним и устремляя взгляд в пол.       Кинн просовывает руку под его челюсть и поднимает его лицо вверх. Он чувствует, как Порш мимолетно льнет к прикосновению, прежде чем остановить себя, как будто он изголодался по нежной ласке, но не желает ее принимать. Под глазами у него глубокие синяки от недосыпа, зрачки такие темные, что кажутся пустыми.       Порш трещит по швам, и внезапно Кинн начинает испытывать потребность снова собрать его воедино, это желание, исходящее из мягкого, скрытого местечка внутри него, он чувствует себя ответственным за то, что Порш прошел через всё это дерьмо. — Ты будешь слушать мой голос, — тихо говорит ему Кинн. — Ты не сделаешь ничего другого, кроме того, о чем я тебя попрошу. Понял?       Через некоторое время Порш кивает, и Кинн наслаждается его легкой уступчивостью. Он берет Порша за запястье и ведет его в свою спальню; Порш все время молчит, вплоть до того момента, пока за ним не закрывается дверь.       Порш явно нуждается в этом, но и Кинн тоже. Наличие кого-то, кого можно направлять и защищать, поселяет в нем что-то первобытное, а Порш так, так совершенен в том, чтобы им руководили. Как только упрямство проходит и он отпускает себя, он становится податливым, мягким и добрым.       Какая-то его часть хочет остановить мыслительный процесс, прежде чем он зайдет слишком далеко, но та часть, которая радуется мысли о том, что Порш отдаст ему себя, пересиливает. Он ничего так не хочет, как сбить его с ног, уничтожить ртом и руками, пока с его лица не сойдет затравленное выражение, пока Поршу не придется думать или концентрироваться ни на чем другом, кроме Кинна.       Осознание этого ошеломляет, волна желания увидеть Порша под собой, принадлежащего только ему, захлестывает его, пока он не поворачивается и не замечает тени, затаившиеся в глазах Порша. Он с трудом справляется с этими мыслями.       Только не сейчас, когда Порш такой хрупкий.       Кинн ведет его дальше, пока они не оказываются перед диваном, чувствуя, как тонкие кости запястья Порша сгибаются в его хватке. — Ты собираешься держать меня в своей спальне и использовать в качестве личного бармена?       Голос Порша полон горечи, он намеренно дразнит Кинна, чтобы заставить его действовать более решительно. — Я не сказал, что тебе позволено говорить.       Рот Порша тут же захлопывается. Примитивную часть мозга Кинна удовлетворяет то, как быстро он замолкает.       Кинн берет с дивана одну из маленьких подушек и кидает ее на пол. Порш бросает взгляд на нее, затем снова на Кинна.       Кинн поднимает руку от запястья Порша к плечу, чтобы обхватить его сзади за шею, кожа к коже. Порш напрягается в его ослабленной хватке, малейший намек на владение заставляет его мышцы напрячься. Даже сейчас его тело находится в состоянии борьбы или бегства. — Я хочу, чтобы ты встал на колени, — говорит Кинн.       В этом, на данный момент, и заключается суть.       Подчинение — это то, к чему можно легко принудить, но только при наличии доверия. Доверие нельзя навязать, его можно только заслужить. Кинн сделал очень мало вещей, чтобы заслужить доверие Порша, но почему-то он все ещё надеется, что Порш позволит ему это. — Зачем? — хрипит Порш.       Кинн изучает его лицо. Разбирает короткие волосы на его затылке, просто чтобы услышать, как у него перехватывает дыхание. — Затем, что я думаю: тебе это нужно, — отвечает Кинн.       Порш сглатывает и грациозно откидывается на подушку, Кинн садится на диван, держа руку на шее Порша. Он с силой втягивает воздух: плечи напряжены с вызовом, даже когда он вжимается в хватку Кинна, взгляд ищет одобрения, руки расслаблены на бедрах. Словно вот-вот готов разразиться шторм, наполовину укрощенный по просьбе Кинна.       Кинн приказывает ему: — Руки за спину. Скрести запястья, — и получает удовлетворение, когда Порш подчиняется, расслабляясь в идеальной позе послушания.       Повязка, которую Кинн наложил вчера, обтрепалась по краям, слегка выцвела, как будто Порш не потрудился снять ее, чтобы принять душ. Её нужно сменить, но лучшее, что Кинн может сделать, не оставляя Порша, — удалить её.       Кинн отпускает шею Порша, чтобы дотянуться до повязки, и Порш дёргается, борясь с инстинктом убрать раненую руку подальше. — Будь умницей и не дергайся, — бормочет Кинн.       По тихой команде Порш немного расслабляется, опускаясь ещё ниже на пятки, позволяя Кинну размотать повязку, не причинив ему вреда. Рана начинает покрываться коркой, больше не подвергаясь опасности активного кровотечения. Кинн издает одобрительный звук.       Глаза Порша прикрыты тяжёлыми веками, он держит позу так, словно был рожден для этого. Но этого будет недостаточно, Кинн знает, есть что-то ещё, что нужно Поршу, что-то скрытое глубоко под твердой оболочкой, куда Кинн хочет просунуть пальцы и открыть это, дабы ознакомиться с мягким содержимым.       Порш все ещё выглядит наполовину рассеянным, и Кинн хочет, чтобы он полностью расслабился.       Кинн кладет руку на впадину на шее Порша, где у него перехватывает дыхание. Порш, кажется, плывёт, когда Кинн держит его там, вытаскивая его из собственной головы, разрушая все стены. — Скажи мне, о чем ты думаешь.       Внутри Порша идёт война. Кинн может видеть, как его разум борется между тем, чтобы сказать правду и скрыть ее, пока, в конце концов, не звучит: — Он не должен был умирать.       Голос Порша надламывается, как будто слова вырываются у него из горла.       Вот она: мысль, которая преследовала Порша в течение нескольких дней, наконец-то выбралась из него, когда он стоит на коленях, уютно устроившись у ног Кинна, где никто не ожидает от него ничего другого. Только Кинн, его голос и мягкое руководство.       Кинн говорит: — Мы пошли туда не с намерением убить его.       Выражение лица Порша искажается ненавистью к самому себе. Он совершенно неправильно понимает Кинна, перекладывая вину на самого себя. Кинн начинает успокаивающе поглаживать линию его горла. — Он присвоил миллионы у компании, и ему нужно было преподать урок, — говорит ему Кинн, а не то, чего Порш ещё не знает. — Вот почему мы отправились туда. Решение принять взятку от опасного человека в обмен на жизнь не имеет к тому никакого отношения. Это то, что привело его в такое отчаяние, и это причина, по которой он напал на нас.       Кинн продолжает ритмично поглаживать шею Порша, погружает большой палец во впадинку, чтобы почувствовать биение его пульса. Порш сглатывает, Кинн чувствует, как он пульсирует под его ладонью. — Мне не нужно было в него стрелять. — Да, но ты это сделал, — просто говорит Кинн.       Потрясенные глаза встречаются с глазами Кинна. Порш застыл на месте, грудь так неподвижна, что трудно сказать, вдыхает ли он вообще воздух. Кинну хочется запустить руку в его волосы, другой рукой сжать его шею, но Порш так хрупок сейчас. — Мэ подписал себе приговор, как только встал на сторону человека, пытавшегося убить меня, — говорит Кинн.       Глаза Порша ищут на его лице фальшь, но Кинн ничего от него не скрывает. — Нет ничего, что ты мог бы сказать или сделать, и это помешало бы ему стрелять в нас. Ты отреагировал инстинктивно, чтобы защитить меня, себя, Пита и Кена, потому что это то, чему тебя учили.       Порш зажмуривает глаза. Он всеми силами борется с правдивостью слов Кинна, его нерешительность балансирует на острие лезвия, он так готов сдаться, но нуждается в этом чуть больше.       Кинн скользит ладонью вверх от шеи Порша, чтобы обхватить его подбородок. — Порш, посмотри на меня.       Порш так и делает, выражение лица его по-прежнему хрупкое, как стекло. — Отчаянные люди совершают отчаянные поступки, — говорит Кинн, успокаивающе поглаживая большим пальцем яблочко щеки Порша. — Это была не твоя вина.       Порш вздрагивает и наклоняется вперед, как будто его выпотрошили, утыкаясь лицом в колени Кинна, в то время как его руки обхватывают ноги Кинна и просто цепляются за них. Все, что он вынашивал внутри, выливается из него, вяло прижимаясь к бедрам Кинна, доверяя Кинну. Последний нежно проводит рукой по его волосам, просто чтобы почувствовать, как он дрожит. — Вот так, — тихо говорит Кинн, — хороший мальчик.       Порш издает негромкий горловой звук и прижимается ещё крепче. Кинну не нужно говорить ему, что он может оставаться там столько, сколько захочет, потому что Порш уже знает, что именно предлагает Кинн. Яростная забота Кинна о теплом мальчике, сидящем на коленях, больше не шокирует его, он почувствовал, как она нарастает внутри него с тех пор, как он попытался встать между Поршем и пулей, с тех пор, как вид разорванной руки Порша вызвал у него приступ ужаса.       Порш тает от прикосновений Кинна, освобождаясь от бремени своей вины, каким бы временным оно ни было, впервые за много дней его разум успокаивается. Он остаётся там так долго, что его дыхание выравнивается, и он засыпает, прижавшись щекой к бедру Кинна. Кинн позволяет ему находиться там до тех пор, пока он больше не может игнорировать боль в ногах или тяжесть собственных век.       Кинн осторожен, когда он просовывает одну руку под колени Порша, а другую — под его спину, поднимая его на руки и перенося его на кровать.       Он укладывает Порша под одеяло и тихо устраивается напротив него, достаточно далеко, чтобы им не пришлось соприкасаться. Порш автоматически переворачивается на бок, его рука ложится на руку Кинна.       Последнее, что замечает Кинн, — это спокойное, ровное дыхание Порша рядом с ним, прежде чем он проваливается в сон без сновидений.

____________________

      Шуршащее движение будит Кинна, тело рядом с ним встает с кровати.       Рука Кинна вылетает еще до того, как он полностью проснулся, вцепляясь, как тиски, в отступающее запястье Порше. — Черт, прости, — шепчет смутно напоминающее Порша пятно, — Я пытался не разбудить тебя. Мне нужно вернуться, иначе у Пита возникнут подозрения.       Порш призывает пальцы Кинна ослабить хватку. Сонное состояние Кинна позволяет этому случиться, его глаза снова закрываются.       Шаги мягко приближаются к двери спальни. Ему кажется, что он чувствует, как Порш задерживается, прежде чем дверь тихо закрывается, но он снова засыпает до того, как осознает это. Только позже он понимает, что обычно его первым побуждением было бы потянуться за пистолетом под подушкой, а не к теплому телу рядом с ним.       Кинн просыпается хорошо отдохнувшим, но в одиночестве, место на постели рядом с ним давно остыло.

____________________

      Кинн не видит Порша до вечера.       Он сталкивается с ним, когда Порш направляется в гараж. Он одет в бордовую футболку без рукавов и джинсы, высоко сидящие на его тонкой талии, а на предплечье у него свежая повязка. Он выглядит лучше, чем в последние дни, даже если он не совсем здоров.       Ни один из них не хочет упоминать о вчерашнем вечере.       Кинн смотрит на повязку, совершенно белую на фоне золотистой кожи, и вспоминает, как Порш смотрелся на коленях. — Где твоя форма? — Мне это не нужно там, куда я иду, — объясняет Порш, разводя руки в стороны и делая полный оборот, чтобы продемонстрировать свой наряд. — Я иду в клуб с Танкхуном. — Опять? — Кинн не может скрыть удивления в своем голосе: — Ты убедил Танкхуна снова выйти на улицу?       Порш улыбается ему своей особенной беззаботно-щенячьей улыбкой, которую Кинн с облегчением видит на его лице. — Конечно, — насмешливо отвечает Порш, — это потому, что я — душа вечеринки. Любой бы захотел снова провести со мной ночь.       Кинн изо всех сил старается придать своему лицу нейтральное выражение, несмотря на странное благоговейное чувство, клокочущее в его груди. Порш действительно понятия не имеет, какое влияние он оказывает на его брата или какое значение имеет их поход в клуб. Танкхун не выходил из дома больше нескольких раз с тех пор, как был моложе, с тех пор, как его похитили, и даже тогда эти выходы были испорчены приступами паники.       Есть что-то в том, насколько беззаботен и серьезен Порш, даже несмотря на допущенные им ошибки, что делает его глотком свежего воздуха в плане общения.       Неудивительно, что Танкхун видит это в ком-то вроде Порша после многих лет агорафобии. Кинн начинает понимать, что он тоже хочет заполучить эту сторону Порша для себя.       Он пытается игнорировать тот факт, что настойчивое желание Порша пойти в клуб проявляется как ещё один отвлекающий прием. — Я уверен, что ночь с тобой была бы очень насыщенной, — спокойно говорит Кинн.       Выражение лица Порша сменяется живым интересом, а не неприятием, которого ожидал Кинн. Он не знает, как интерпретировать тот факт, что Порш, похоже, склонен проводить с ним больше времени. — Ты подумываешь о том, чтобы присоединиться к нам, — говорит Порш, будучи таким наблюдательным, когда хочет.       Кинн небрежно пожимает плечами. Он уже принял решение, его необъяснимо тянет к Поршу, как бы сильно он ни хотел сопротивляться. — Что за клуб? — Тот, в котором я раньше работал, — отвечает Порш. Он делает паузу на мгновение, а затем говорит с ухмылкой: — Место, где тебе надрали задницу. — Мне не надрали задницу. — Ты попросил случайного незнакомца помочь тебе отбиться от трёх мужчин, которые загнали тебя в тупик. Я бы сказал, что тебе надрали задницу. — Я был в меньшинстве, — утверждает Кинн. Он почти с ужасом замечает, что на его губах появляется улыбка, несмотря на поддразнивания Порша. — Ты даже не знал, умею ли я драться, — замечает Порш. — Ты пошел ва-банк. — Я отлично разбираюсь в людях, — парирует Кинн. — Я знал, что кто-то вроде тебя сможет постоять за себя.       Порш приподнимает бровь: — Кто-то вроде меня?       Кинн намеренно окидывает Порша медленным, томным взглядом с головы до ног. Порш не идиот в этом аспекте своей жизни, он точно знает, что имеет в виду Кинн. — Тот, кто выглядит достаточно глупо, чтобы ввязываться в драку, должен знать, как защитить себя, — серьезно говорит Кинн.       Порш открывает рот, чтобы возразить, и тут Танкхун кричит откуда-то из коридора о том, что он готов идти. Порш сдерживает то, что собирался сказать, проносясь мимо Кинна к двери. — Если ты хочешь присоединиться к нам, — бросает Порш через плечо, — ты знаешь, где находится клуб.

____________________

      Порш растянулся рядом с ним на причале, кожа отливает золотистыми оттенками под искусственным освещением, сияя. Тёплый, пьяный мальчик, и Кинн знает, что этого не должно было произойти. Его привязанность к этому невозможному, приводящему в бешенство, милому человечку поднимается непрошеной волной, растекаясь по венам, как густой мед, сладкий и дразнящий.       Порш открывает Кинну свою душу, рассказывает все о долгах своей семьи, о том, через что им пришлось пройти из-за коллекторов, и о своей печали из-за того, что он стал тем, кого раньше ненавидел больше всего. Кинн распознает ненависть к себе в выражении его лица, которое он так часто видит отраженным в зеркале. Это в некотором смысле связывает их вместе.       Все, к чему прикасается Кинн, оказывается испорченным. Порш принял предназначенную ему пулю, стал убийцей в тот же день, и все потому, что Кинн втянул его в эту жизнь. Свет в Порше немного потускнел, несмотря на все его усилия завуалировать это отвлекающими факторами, алкоголем и вечеринками, но он не стал меньше. Присутствие Порша в его жизни само по себе является светом, и Кинна тянет к нему, как мотылька тянет к открытому пламени, мотылька, который желает ощутить вкус той сладкой беззаботности, которую он излучает.       Кинн не может вспомнить, когда в последний раз он обнажал свою душу перед другим человеком; эту темную, извращенную часть себя он обычно держит похороненной. Та часть, которая видит мертвеца, упавшего на пол, ребенка, оставшегося без отца, и не поддается чувству вины и горя. Он смахивает её, отбрасывает и продолжает жить, как ни в чем не бывало.       Порш пробрался между шипами Кинна только из чистого упрямства, перешагивая через них, как будто их и вовсе не существует.       Порш оглядывается на него, разбитый, но не сломленный. Идеально красивый в своей честной натуре, и ему так легко доверять. Такого у Кинна уже давно не было.       Кинн наклоняется и нежно и медленно целует его. Неподвижность Порша заставляет его поволноваться всего на полсекунды, пока рот Порша не уступает ему, становясь мягким и открытым; он наклоняет голову под лучшим углом и отвечает на поцелуй с нежностью, на которую ни один из них не должен быть способен.       Сладость наполняет рот Кинна, и он знает, что пути назад нет.