;;yonderly

Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить Дай мне мужество изменить то, что я могу изменить И дай мне мудрость отличить одно от другого

      Сквозь выбитые; словно зубы сумасбродного дуралея, что растерял желтоватые корешки в бесконечно-бессмысленных схватках; стёкла глубокую угловато-прямоугольную комнату освещали последние нежно-амарантовые лучи. Небо пыхтело, будто заядлый курильщик, сплёвывая глубокие сероватые клубы-дыма-облака. Высчитывая пропорции машинально, грубо да едко, Кенджаку умостился посреди комнаты столь ровно, что задорные фанаты геометрии с лёгкостью могли сосчитать и провести все углы, биссектрисы, высчитать бессмысленные тангенсы и гипотенузы. Перфекционизм даже в те времена, когда ты наедине – благо или безумие?       Так же идеально, якобы для присутствующей публики, что так внимательно всматривалась в каждый жест, что кишел гнилой насквозь доброжелательностью, разделить волосы, пригладить их слегка влажными от сбитой и удушающей жары ладонями, вычурно завязать небольшой пучок на затылке, усмехнуться кончиками губ, что подрагивали, будто изнутри прорастало незримое сопротивление, а затем шершавыми пальцами очертить шрам на лбу, как дань, словно напоминание о проделанном пути. Когда ты – высшая материя, сгусток величайшей энергии, это слегка унизительно: ухаживать за сосудом, удовлетворять каждую его хотелку, но ради «высшей цели» можно и нужно потерпеть. Кенджаку был столь преисполнен идеей эволюции человечества, что счёл себя мессией в определённый момент: «взгляните, какие муки, какие жертвы я совершаю, дабы принести всем лучший мир». Действительно ли он хотел этого «лучшего мира» или жаждал быть вершиной, обязательным звеном этой новой вселенной, дабы все помнили и чтили его как новое божество, но никогда нельзя забывать, чья кровь течёт и кипит в твоих жилах.       Столь артистично и выверено подхватить грубыми пальцами котелок, на миг покрутить его в руках, будто антикварную вазу эпохи Мэйдзи со скромной голубой эмалью и удивительно точными бронзовыми драконами, что переплетались и образовывали античную отсылку к уроборосу; а затем установить его (котелок) поверх едва пышущих углей, что переливались в прокрадывающейся тьме буйно оранжевыми и персиковыми искрами. Встряхнуть потрёпанный пакетик с даси, резко и точно разрезать и вдохнуть резкий аромат сушёных хлопьев тунца кацуобуси, а затем смешать его с водой в небольшой да потрескавшейся мисочке с глубокими трещинами, из-за которых с сосудом приходилось обходиться нежно и осторожно, дабы бульон не остался под ногами. Медленно перелить даси в котелок и влить остатки соевого соуса, аккуратно перемешать и наслаждаться процессом, словно позади Кенджаку и впрямь была публика. И он растекался, наслаждался этим процессом, словно это была репетиция его восхождения, пробуждения и наслаждения почетной и заслуженной славой. В иной пыльной мисочке аккуратно уложились тофу, грибы шиитаке, лук-порей, небольшой пучок почти пропавшего шпината, остатки пекинской капусты и небольшие кусочки говядины с хорошими прожилками жира. Кенджаку верил, что даже из таких паскудных продуктов он сумеет сотворить нечто потрясающее, и эту же веру он возлагал, сложил, оформил в мысль-знание, что люди – не большее, нежели продукты в его талантливых руках.       Когда бульон чуть прокипел, мужчина точно и спокойно скинул в котёл продукты, но в особом порядке: грибы, лук, тофу, овощи, а лишь затем мясо. Секрет был в том, что первым трём продуктам нужно больше времени для приготовления, а остальным достаточно и двух минут. Приятный, нежно-сладкий аромат впитывался в заброшенные да пыльные стены, бурлил и вопил, что в этом притоне одиночества наконец-то поселилась жизнь, хоть и в извращённой её форме. Для лапши он всегда берёг целую, прелестно-идеальную мисочку с золотистой каймой и незамысловатыми голубыми узорами-волнами вокруг всей пиалы. Выловив все ингредиенты, мужчина аккуратно вбросил в кипящий бульон лапшу удон, но почему-то лишь сейчас его руки дрогнули, словно он на долю секунды утратил над ними контроль. Слабый аромат гнева изошёл из носа, а затем ринулся вверх, к побелённому потолку, опасаясь закипающих эмоций внутри мужчины, но у Кенджаку не было шанса на слабость, он был обязан играть и придерживаться роли для такой внимательной публики в виде меланхоличной пыли и редких перепуганных теней, что мелькали то тут, то там.       Мотнув головой, будто поправляя выбившиеся пряди из вылизанной прически, мужчина продолжил наблюдать, как в котелке медленно по кругу плывёт лапша, а небольшие бурлящие пузырьки выпрыгивали наружу, а затем взрывались и смешивались с осадком бульона, что накипью прилипал к стенкам и дну сосуда. И то ли от длительного пребывания подле котелка, то ли от других неизвестных, но будоражащих ум причин по телу Кенджаку пробежала волна жара, что заставляла пальцы на руках и ногах непроизвольно задрожать. Из недр пустоты и хаоса чьи-то цепкие и острые ногти цеплялись за всё иллюзорно живое внутри мужчины. «Это чувство… ни с чем не перепутать», – пронеслось в голове Кенджаку. Он хорошо помнил и знал это ощущение: когда ты борешься за главенство внутри чужих атомов и молекул. И словно резкий морской прилив, что взялся посреди радостно-благословенного солнечного дня, удар в под дых, что выбивает из колеи и отбрасывает в гущу тьмы и мятежа: прямиком туда, куда обычный человек в жизни не заглянет, но радостно обсосёт эту тему со своим психотерапевтом, распинаясь и растекаясь мыслью по древу о тяжёлом детстве и пережитых травмах, что должны были сделать сильнее, целеустремлённее, но почему-то лишь принесли боль и опустошение.       «И ежели ты собьёшься с пути, не рассчитывай на людей, на близких, на их слова и помощь, ведь сквозь тьму тебя будет вести первородный гнев, который непременно укажет путь: и не важно, в какую сторону, но он наверняка приведёт тебя к одному из выходов», – и Гето следовал этому зову, полагаясь отыскать выход, почувствовать контроль над тем, что когда-то было его по праву. Пиалы и мисочки с едой разлетелись в сторону, а котелок плеснул бульоном с лапшой прямиком в стену, оставляя пятнистые разводы, что можно было рассматривать часами и брать патент на новый тест Роршаха, но более суровый и реалистичный. Кожа на пальцах рук пылала от соприкосновения с до одури горячим сосудом, но это всё, в чём нуждался на данный момент Гето. Судорожно теребя, пытаясь развязать ракусу, Сугуру понимал, что задыхается от того, что не знает, не помнит, как контролировать это тело. Мутные проблески воспоминаний, к сожалению, не обладали информацией о том, как дышать, как передвигаться и как сохранять самообладание. Собирая весь гнев в один мощный толчок, Гето подаётся тазом, а затем и всем телом к окну, впивается ладонями в осколки, что торчали из оконной рамы, а затем цыкает, скривившись. «Боль? Что-то знакомое, словно вертится на языке, но не получается ухватиться за это чувство».       Но он так и не убрал ладони со стёкол, лишь тяжело и сбито дышал, будто весь его смысл существования на данный момент заключался в том, дабы вспомнить, как дышать и двигаться. Редкие тени прыгали на лице мужчины, когда череда невзрачных машинок быстро проносились по улице. Блики быстро перепрыгивали через Гето, а затем расплывались широкими прямоугольниками, что складывались пополам на стенах из-за углов комнаты.       — Приятное чувство, не так ли? – Кенджаку не был зол, он следовал роли доброго и любящего отца, что смотрит, как его дитё поднимается на ноги, трясётся от холода из-за обмякшей на шкуре плаценты, а затем растерянно глядит по сторонам в поисках матери-кормилицы.       — Как долго ты готов ждать эволюции обезьян? Ты же знаешь, да, – слова давались с трудом, но в Гето бурлил гнев, который помогал в сей момент новорождённой растерянности, — что никому так и не удалось заставить примата эволюционировать в человека.       — Терпение всегда вознаграждается, а ты слишком самоуверенный и не умеешь ждать. В этом наше отличие, пожил бы в моей шкуре хотя бы два века и не порол бы такой чепухи. Я принесу мир, где будет равенство и сильный уже не сможет доминировать над слабым, – Кенджаку упивался этой недостижимой мечтой, но верил в неё столь сильно, что границы реальности были уже давно стёрты в прах под его подошвами.       — Вот уж умора, «пожить хотя бы два века», чтобы «понять» твои бредни, – Гето так и прыскал насмешками и расцветал в своей ненависти, словно после смерти было ещё что-то, что сделало его таким.       — Разве ты сам не веришь в это? Поэтому я и выбрал тебя, потому что в этой идее мы сходимся. И ежели честно, я готов разделить с тобой трон, властвовать в новом мире… – но Кенджаку так и не закончил.       — Как великодушно. Тебя ещё не разорвало от лицемерия и этой лжи? Знаешь, я тут провёл переоценку жизненного пути и ценностей, покамест ты жрал лапшу в этой конуре, пользуясь моим телом, словно бесплатной проституткой. Рыба никогда не осознает, что за пределами пруда есть что-то иное, тигр никогда не осознает, что есть человек, покамест не увидит его, прямоходящие приматы никогда не узрят шамана, потому что я вне зоны их восприятия. Получается, что та благодарность, ради которой я защищал их, невозможна. Выходит, что я был для них божеством, а они лишь выбирали: верить в меня или нет, но от их убеждений не поменяется факт моего существования. Значит, всё то, во что я верил разрушилось и оказалось бессмысленным. И на самом деле они никак не могли помешать нашей эволюции, ибо они даже не знают о нас. Мы сами были тем фактором, что замедлял наше развитие, – дыхание по чуть-чуть выравнивалось, будто мужчина наконец-то вспомнил, как же это: дышать. И теперь он всматривался в набухшие и посиневшие вены на руках, ожидая ответа от Кенджаку.       — Я уж подумал, что ты достаточно целеустремлённый, чтобы вершить со мной новый мир. Знаешь, я никогда не рассматривал идею о том, дабы отбросить тебя и славно поживать в этом теле. У меня всегда была мысль, что вместе мы могли бы добиться большего и лучшего результата. Разве не ты ли мечтал стать сильнейшим? – Кенджаку понимал где-то в глубине, что не может обуздать этот чистый гнев, а посему решил давить на неокрепшую психику.       — Я же сказал, что провёл переоценку ценностей, – процедил сквозь зубы Гето, — осознал, что никогда не буду счастлив в этом мире, что все мои цели и решения оказались пылью, которую сдуло ветром нравственности и уверенности Сатору. Быть лучше и сильнее ради друг друга, вместе идти и добиваться, каким же нужно быть дураком, дабы отказаться от такого из-за жажды пустого эго, – тёплый летний ветер обдувал покрывшийся испариной лоб мужчины, а хигураси (певчие цикады) во всю чеканили свои трели.       — Разве ты не заслуживаешь признания и той же славы, в которой купается Сатору, но лишь по той причине, что он явился сюда столь одарённым? – где-то к гландам подступал тошнотворный комок приближающегося поражения, но самоуверенность Кенджаку не позволяла упасть ему лицом в грязь и сдаться раньше положенного.       — Даже ежели внезапным образом с меня смоются грехи убийства и насилия, а затем меня внезапно признают сильнейшим, я не смогу ощутить себя счастливым. Смотреть в его растерянные глаза цвета спокойного моря и знать, что он простил бы всё, но чувство стыда не позволит и приблизиться к нему. И если он обуздает свою самоуверенность и эгоизм, то вполне заслуженно будет носить титул сильнейшего. Он лишь кажется одарённым лишь по праву рождения, но то, сколько времени, усилий и боли он вложил в контроль своих умений, рушит всю эту пустую болтовню-нытьё, – под пение цикад почему-то образы Годжо становились всё живее и живее, словно нужно лишь дотронуться до картинки и он окажется прямиком здесь. «Давай постараемся Гето, мы же сильнейшие», – и эта невероятно тёплая улыбка, что прежде воспринималась как нечто обыденное и привычное, теперь вызывала ноющее ощущение в рёбрах, сдавливала горло и пробуждала оскомину. И он наивно полагал, что после смерти его настигнет анагапесис, словно сепсис, что затем вызовет некроз тканей, что отвечали за любовь к Годжо, но «чуда» не случилось. Лишь эти воспоминания не очернились в хаосе, где он пребывал всё это время.       И Сугуру больше не желал внимать речам Кенджаку, он уже просчитал, продумал, выверил и сформулировал свои слова и поступки. Ему оставалось лишь закончить дело и отправить послание. Пыльно-удушающая жара даже ночью не отступала; где-то мигали светлячки, словно общались азбукой Морзе: два коротких мигания брюшком и одно долгое, но никто не знал, что это значит. Тучи под ночь рассеялись, оставив беспокойным и нервным астрономам возможность созерцать сияющие хвосты комет, что уже целых три дня постоянно срывались с устойчивого неба. Ринувшись в сторону, подальше от подоконника, прочь от тошнотворных речей Кенджаку, Гето припал на колени возле одной из стен. Мнимая прохлада отрезвляла, а боль от сжатых кулаков напоминала мизерное сердцебиение, которое он так давно не испытывал. И он, будто умалишённый, дикий, искалеченный, перепугано-бредово выводил кровью с пальцев и ладоней на выбеленном штукатуркой бетоне 運命(yuanfen).Не было никакой жалости и сочувствия к себе, Гето прекрасно осознавал, что такой исход – естественные последствия его природных поступков. Всё, за что он цеплялся – пепельные волосы Годжо, его взбалмошность и инфантильность на миссиях и в привычной жизни, словно ребёнок с золотой ложкой во рту. Вот только есть разница: некоторые детишки заглатывают эту ложку, давятся ею, а затем задыхаются и гибнут в такой же позолоченной клетке, но с Сатору всё было иначе: он был свободен и запросто перегрыз эту ложку. И это была та сила, тот титул «сильнейшего», который Годжо подарил ему, но Сугуру был так загнан и озабочен пустяками и мнимостями, что рассмотрел, уразумел и узрел такую до глупости простую истину лишь перед очередной смертью. «В этот раз всё по-настоящему, может, даже с гробом, чёрными нарядами и трауром на лице», – но Гето не волновали собственные похороны, он лишь пытался представить лицо Годжо, спадёт ли эта беззаботная личина или он будет играть беззаботность до конца, покамест не останется наедине со мной? Но это не та встреча, которой им бы хотелось, не так: дабы не разделяла их ни земля, ни расстояние, но с последствиями естественных действий приходится так же естественно смириться.       И всё живое затаило дыхание, боясь нарушить последние секунды мужчины. Лишь цикады решились слететься, усесться на окровавленные руки, вплестись в волосы и мягко напевать умиротворяющую колыбельную.       — Я не искал искупления, ибо слепо верил в праведность своих поступков, но оно нашло меня сквозь твои глубокие и небесные глаза. Я не искал раскаянья, но нашёл его в твоей улыбке. Я искал силу, но не увидел её в твоей слабости, которую ты показывал лишь мне, дабы я мог носить этот титул «сильнейшего» наравне. И сквозь стыд, сквозь горечь, сквозь любовь, мне остаётся лишь изгнать себя, дабы ты, словно свободная птица, посмотрел этот мир вместо меня своими удивительными глазами, – и ему было спокойно уходить, веруя, что мягкие касания крыльев цикад – ни что иное, как едва уловимые касания таких огромных и добрых рук Годжо.