This is my December

      

. . .

«And I'd give it all away Just to have somewhere to go to…»

             — Я помогу хёну! Это становится роковой фразой для Сонхуна. Утыкаясь лицом в ворот куртки Чонвона, он цепляется за него, не понимая даже отчего его шатает больше: алкоголь ли зашкаливает в крови или запах чужой пробирается под кожу? Он не помнит день, час, момент, когда влюбился. Помнит только, что это была очередная совместная попойка у кого-то на квартире. Помнит, что Чонвон снова очаровательно смеялся, запрокидывая голову, обнажая шею и заражая смехом остальных. Помнит, как полупьяным взглядом остановился на его лице, будто увидел впервые. И так он действительно увидел его впервые. Когда понял, что Чонвон не просто один из его знакомых, с которыми он весело проводит выходные. Только вот вне подобных вечеров — они никогда не общались. У Чонвона учёба, у Сонхуна работа. Встречи только по выходным, в сменяющихся декорациях чужих квартир. Никогда не Чонвона. Никогда не Сонхуна. Он смотрел на него уже привычно полвечера, делая вид, что это лишь потому, что Чонвон говорит много. Рассматривая для себя, на самом же деле, всё новые и новые детали в чужом лице. Выжигая в памяти горечь шоколада поблёскивающей радужки, круглый морщащийся нос, глубокие ямочки и широкую улыбку. Оттенок волос между угольным и чернильным, под лампочкой кухни Хисына переливающийся синевой, а в полумраке подъезда кажущийся чернее ночи. В прошлый такой вечер, когда они все ждали такси и могли ещё стоять на своих двоих, Сону, повисая на плече Чонсона, пробормотал сквозь зажатый в зубах мятный фильтр:       — Втюрился, да?       — Чего? Езжай проспись, Пак.       — Втюрился, — скалился младший, щурясь из-за дыма, застилающего глаза. — Он тоже.       — И к чему мне эта информация?       — Поразмышляй на досуге. Может перестанешь так стрёмно пялиться. Сонхун размышлял даже слишком, пожалуй, много для информации, поданой для досуга. Доразмышлял до того, что в этот вечер пялился вдвое больше, пытаясь понять: влюблён ли Чонвон в кого-то из их компании или среди них счастливчика нет? Доразмышлял до того, что от злости на собственную нерешительность и немой язык, неспособный банально прямо спросить, напился вдребезги, повисая сейчас на плече Чонвона также, как цеплялся за своего новоиспечённого мужа в прошлые выходные Сону. Не понимая правда одного: почему Чонвон ему это делать позволял?       — Я помогу хёну! — снова отдаётся звоном в его затуманенной голове, пока он впивается пальцами в дутую куртку на чужой спине. А потом понимает, что ему что-то бормочут. Его куда-то тянут. Тепло Чонвона удваивается теплом, кажется, салона машины. Он наглеет и вовсе укладывается под горячий бок и обнимающие его за плечи заботливо руки. Пригревается к сидению, бездумно оплетая талию рукой, как ремнём безопасности, прячет лицо уставшее на груди, морщась от того, как неприятно в щёку впивается бирка от куртки. Почти засыпает вот так. Но в мозг, не давая отключиться, стреляет очевидная мысль: Чонвон понятия не имеет, где находится дом Сонхуна. Однако, они всё же куда-то едут. И сердце Сонхуна начинает сбиваться с ритма, отстукивая в пьяном бреду паническую симфонию. Ему бы отлепиться от чужого тела, извиняться тысячу раз, потому что они даже с Чонвоном не друзья. Хорошие знакомые, компаньоны по алкоголю на выходных, с разницей в возрасте, пусть и небольшой. Ему бы, извиняясь, заплатить за Чонвона и назвать водителю собственный адрес, а после открыть окно, чтобы глотнуть холодного ноябрьского воздуха с летящей в лицо моросью. Но всё, что Сонхун может сделать, слабый от алкоголя в крови и объятий Чонвона, — позволить вытащить себя из машины, довести до неизвестного дома, прибить к стенке в коридоре и хоть как-то помочь снять с себя куртку и ботинки прежде, чем завалиться на жёсткий не расстеленный диван. И только к рассвету понять, что завалился туда не один. Ему жутко жарко и затекло тело: вот, что первым Сонхун понимает, как только глаза его открываются, сквозь сонный туман уставляясь в белый потолок. Это не удивляет, потому, что каждое воскресенье — одинаково. Каждое воскресенье маршрут един. Смятая постель, холодный пол, ледяная вода в лицо, слишком яркое солнце в кухне и графин комнатной температуры воды. Он готов перекатиться привычно на другой бок, чтобы буквально сбросить себя на пол с кровати, нашарить на полу телефон и проверить время, но скатиться не получается. Потому что правую руку к кровати придавливает что-то. Кто-то. В голове суматошно проносятся картинки вчерашнего вечера. Сонхун с резво отрезвляющимся сознанием пытается сложить дважды два, молится одновременно на то, что с дурной головы не натворил чего-то из ряда вон выходящего. Но вспоминает только Чонвона, находящегося слишком близко, пахнущего слишком уютно и сладко, обнимающего слишком хорошо. Чтобы было правдой. Но под боком из-за его нервной дрожи начинают копошиться. Поперёк живота обнаруживается рука, прижимающая его к поверхности точно также, как и темноволосая макушка, покоящаяся на плече. Сонхун сглатывает, шумно втягивая воздух и цепляя запах миндаля со вспушенных волос. Перебирая осторожно собственными пальцами и ощущая под ними мягкость чужой руки. Он оглядывает всё ещё расфокусированным немного взглядом комнату. Зеленоватые шторы, не закрывающие их от восходящего солнца, серые в какой-то круглый узор обои, спинка сложенного дивана, который Чонвон вчера явно не смог разложить из-за того, что они сейчас оказались вместе. Синяя клетка пледа, которым накрыты, вероятно, переплетённые их ноги. Сонхун старается отключить их ощущение, сделать вид, что его ниже пояса нет. Вообще раствориться, исчезая сквозь этот диван, как в каком-нибудь супергеройском кино. Только вот они не в кино. И из квартиры Чонвона ему бы сбежать раньше, чем тот проснётся, уставляясь сонным, затянутым пеленой взглядом шоколадных глаз. Осознает, что провёл всю ночь в объятиях того, в кого не влюблён. Не дай бог будет себя за это корить. Сонхун в Чонвона вот влюблён. Ему не хотелось бы проснуться очередным утром и обнаружить в своих руках кого-то другого. О его чувствах не знают, но он бы сам считал себя предателем. Чтобы себя корил Чонвон — Сонхун абсолютно не хочет. А потому, сжимая зубы и игнорируя то, как идеально в его руках лежит младший, то как хорошо и правильно его обнимать, слушая тихое сонное сопение, Сонхун, осторожно, как может, отодвигается, выскальзывая из слабой хватки. Теряя моментально тепло, ощущая в тот же миг головную боль, обрушившуюся так внезапно, морщась от того, как сворачивается в клубок Чонвон, оставаясь на диване в одиночестве. Кажущийся замёрзшим тоже, словно ноябрьский воздух проник в квартиру, цепляя за обнажённые участки кожи под тонкой футболкой. Но окна закрыты. А озноб — вероятнее последствия вчерашнего вечера. Рука сама тянется к угольной чёлке, скрывающей лоб и немного глаза, что закрыты сейчас, украшая побледневшие щёки тенью от длинных ресниц. Будь они вместе — он оставил бы до пробуждения воду, еду, таблетки. Остался бы в тёплых объятиях и перебирал нежно волосы, о чём мечтает, но чего себе делать не позволяет, лишь кончиками пальцев убирая чёлку в сторону, открывая лоб. Сонхун надеется, что Чонвон об этом не вспомнит или, хотя бы, не будет расспрашивать на следующих выходных. Сонхун надеется, что это не навредит чувствам Чонвона к тому другому, в кого он, как сказал Сону, влюблён. Сонхун надеется, что тот, в кого Чонвон влюблён, однажды будет заботиться о нём должным образом и не допустит таких, как Сонхун, полупьяных недо-друзей, на его диване. Он нарочно хлопает дверью погромче, желая разбудить звуком Чонвона. Они и так провели с незакрытым замком всю ночь и только чудом к ним никто не забрёл. Он не хотел оставлять Чонвона в опасности, но и остаться с ним рядом не мог уже тоже. Морось всё также неприятно била в лицо, залетая под расстёгнутую, наспех накинутую куртку, но Сонхун не позволил себе поднять глаз на окно, которое, он знает, не зашторено. Увидеть там Чонвона хотелось меньше всего. Домой, правда, после такого пробуждения не хотелось тоже. Район, как оказалось, Сонхун не знал и подавно, блуждая пространно по узким улочкам. Думая обо всём, что произошло и сжимая в руках разряженный телефон. Думая о том, почему ни разу за все их совместные вечера не спросил у Чонвона номер. Не попытался даже наладить общение, изначально держась отстранённо и не разрешая себе будто приблизиться. Может, он просто чувствовал, что шансов нет? Таким же седьмым чувством, видимо, он набредает на открывшуюся кофейню, с ещё даже болтающейся вывеской на стеклянной двери. Кофе не греет руки, немного обжигает язык, но не задевает ничего внутри. У Сонхуна на чужом диване, на деле, всего лишь онемела рука. По ощущениям — всё тело разом. Блуждая по оживающим улицам, сменяя вывески одну на другую, изучая неведанные окрестности города, Сонхун так и выходит на остановку, ещё через пару часов только оказываясь дома. С замёрзшими на дне стаканчика остатками горького кофе, с расстёгнутой курткой, под которой всё заморозили морось и воспоминания этого утра, и сожалением напополам с какой-то дикой радостью. Неправильной, колючей, но эгоистично счастливо танцующей меж ударами сердца. Чонвон в кого-то влюблён. Но Чонвон единственным вызвался Сонхуну вчера помочь и повёз к себе домой, куда ни разу не приводил ребят. Сонхун, несмотря на все петли меж одинаковых серых улиц, дорогу эту вспомнит даже пьяным посреди ночи. Он ругает себя за вспыхнувшую опасной надеждой идею, но улыбается глупо, ударяясь затылком о дверной косяк. Он не собирается делать ничего противозаконного и противоестественного. Всего лишь маленькая ложь, только ему во благо. От которой Чонвон всегда сможет отказаться, выставив Сонхуна за дверь и покрутив у виска пальцем. Но почему так хочется рискнуть…       

. . .

             Нет никаких гарантий, что Чонвон дома или не спит в столь поздний час, но Сонхун, сжимая кулаки, нервно ёрзает по сидению такси. Он отказался от еженедельных субботних сборов, в этот раз в квартире Чонсона и Сону, сказав, что едет в бар с коллегами. Не уточнивший, чтобы не раскрыть себя, будет ли там Чонвон, он действительно оказался в каком-то неизвестном ему баре, в паре улиц от дома младшего. И уже через пару часов после того, как в сетях Сону выложил фотографию их пьяного вечера, получил от него же сообщение: От кого: Пак Сону 00:06 «С коллегами или с Чонвоном?)» И внутри всё оборвалось. Из-за того, что надоеда не перестаёт над ним издеваться насчёт Чонвона, решивший вдруг. что больше всех знает. Из-за того, что его длинный язык, болтающий порой небылицы, может вложить эту безобидную мысль в чужие умы, разнёсшие её дальше. Из-за того, что Чонвон не с ними. И только, когда в желудке плещется сиротливо бокал виски, а такси петляет по угрюмым дворам, приближая его к заветному дому, Сонхун задумывается о том, что Чонвон может быть не с ними потому, что, например, на свидании. Не дома, а где-то и с кем-то. Также счастливо улыбающийся, заливисто смеющийся, крепко обнимающий. Того, в кого влюблён. Или того и подавно, дома. Но вместе с кем-то другим.       — Приехали, молодой человек, — вырывает его из мыслей хрипатый голос водителя. Приехали, действительно. Засыпанный лёгким, уже не таящим снегом. полуразрушенный порожек. Залепленная какими-то объявлениями приоткрытая подъездная дверь, бросающая тонкую полоску золотого света на пустую улицу.       — Можете не уезжать, пожалуйста? — пересохшими от волнения губами просит Сонхун. — Мне нужно проверить и…       — Двойная оплата.       — Да, — не раздумывая соглашается он. — Хорошо.       — Жду пять минут — и уезжаю. Сонхун кивает болванчиком, выбираясь из тепла салона в холод последних ноябрьских дней. Кутается в куртку, забывая посмотреть в окно и проскальзывая в подъезд, не удосуживаясь закрыть за собой дверь. Думает лишь, когда лифт поднимает его выше, что глупо со стороны водителя просить двойную оплату, а потом угрожать отъездом через какие-то пять минут. Также глупо, как и то, что Сонхун оказывается перед чужой дверью, вдыхая поглубже и готовясь изображать вусмерть себя пьяного, вдавливая пальцем кнопку звонка. В последний момент молясь, что никого дома нет. Или, хотя бы, что не обнаружит Чонвона взъерошенным воробушком с опухшими от чужих поцелуев губами. Но Чонвон открывает ему дверь внезапно подавленный, а в следующую секунду до ужаса удивлённый. Распахивающий свои шоколадные глаза с пролёгшими под ними тенями тяжёлой учебной недели и, возможно, недосыпов. Ловящий Сонхуна, нарочно запинающегося о порожек, в свои тёплые руки. Он надеется, что наспех выпитого бокала виски хватит для амбре и веры в то, что пил он гораздо больше, когда Чонвон, защёлкивая за спиной дверь, тащит его, как и в прошлые выходные к дивану, бормоча что-то об ответственности. Куртка оказывается на полу возле, в отличие от скинутых ещё в коридоре кое-как ботинок. Чонвон оказывается прижатым его телом к дивану снова. За одним лишь важным исключением. В этот раз Сонхун помнит всё. И становится ещё совестнее, когда, засыпая лицом в подставленном плече, он едва разборчиво слышит в свою макушку:       — Я обязательно об этом пожалею. Сонхун жалеет об этом уже, но не успевает сказать, охваченный сном и бесценным теплом.       

. . .

             А утром вновь выскальзывает из некрепко держащих его рук, чтобы исчезнуть в первом, таком сильном в этом году, снегопаде. Он ненавидит себя отчасти за то, что сбивает, возможно, Чонвона с пути. Мешает ему чувствовать что-то к другому человеку, являясь вот так внезапно под полночь и засыпая в его руках. Он ненавидит себя отчасти за то, каким счастливым его делает это бессовестное мгновение, проведённое рядом с Чонвоном. Ненавидит себя за то, что делает это вновь. Не дожидаясь привычной субботы, уже в полночь пятницы оказывается перед домом Чонвона, перекатывая на языке остатки соджу, что одним махом прикончил ещё в такси, по дороге сюда. Высматривает слабый свет в чужом окне, с мелькающей разноцветной тенью от включённого телевизора. Знает, что поступает в корне неправильно, но, стряхивая пепел снега с тёмных волос, снова тенью проникает в подъезд, проходя заученный путь и сталкиваясь носом с закрытой дверью и вжатым до упора звонком. Уже через несколько мгновений с немного сонным и растерянным взглядом.       — Хён? — в этот раз Чонвон не торопится раскрыть дверь пошире, чтобы поймать его в свои объятия. Наоборот, держится за неё сам, бегая всё больше мрачнеющим взглядом по чужому лицу, выискивая что-то. Сонхун лишь покачивается, приваливаясь плечом к дверному косяку и уставляясь, надеется, смазано на Чонвона чуть сверху.       — До тебя было ближе, — ворчит он.       — Откуда?       — Бар. Он не говорит больше ничего, боясь выдать свою в самом-то деле трезвость с головой, а потому рад бесконечно, что этого становится достаточно и дверь для него открывается. Что тёплые руки помогают раздеться, задевая ненароком плечи под тонким свитером. Сосредоточенное личико оказывается так близко к его, что удаётся разглядеть родинку на линии челюсти, слегка порозовевшие скулы и лопнувшие капилляры в больших, уставших глазах.       — Сможешь подождать немного? — негромко произносит Чонвон, поднимая взгляд из-под тени ресниц. Сонхун кивает, пригвождаясь лопатками к стене, аккурат под крючками, на одном из которых болтается его куртка. И это впервые, когда они вместе не доходят вслепую до гостиной, чтобы упасть на диван и уснуть. Это впервые, когда он видит, как Чонвон расстилает ему наспех постель, но почему-то не раскладывает диван полностью, накрывая лишь простынёй и закидывая лишнюю подушку. Приглушает свет и делает тише телевизор, но не выключает его, отчего брови Сонхуна хмурятся в непонимании. Подлетая вверх в удивлении, когда Чонвон, взяв его молчаливо за руки и повернувшись спиной, ведёт в темноту за собой. Всё в том же молчании, лишь с бормотанием монотонным из телевизора, оборачивается вновь, усаживая на край дивана и присаживаясь на корточки, заглянуть пытаясь в глаза:       — Сможешь раздеться сам? Или ляжешь так, хён? Сонхун в тысячный раз жалеет о том, что делает это с Чонвоном. Заставляет возиться с собой, чувствовать некомфортно в своей же квартире, портит вечер и грядущую ночь перед выходным, которого Чонвон, вероятно, как и он, ждал, чтобы отдохнуть. Но видеть в синеватом освещении полумрака комнаты любимое лицо так близко, чувствовать на коленях горячие ладони и знать, что ночь опять пройдёт в крепких объятиях — стоит того, чтобы перебороть этот стыд и всю неправильность его действий. Осторожные пальцы, задевающие голую кожу под тянущимся вверх свитером, сияние в глазах и судорожный вдох на губах, оказавшихся непозволительно близко, — стоят того, чтобы следующую неделю корить себя и ненавидеть. Надеясь, что Чонвон ему эту блажь однажды простит, списав всё на губительный алкоголь. Как простит и то, что губы Сонхуна, едва касаясь скользят по горячей щеке к челюсти вниз. В итоге прерываясь, не достигая шеи, в которую Сонхун попросту упирается лбом, останавливая себя в последний момент. Потому, что Чонвон всё ещё в кого-то влюблён, не отказывающий глупому, пьяному хёну в помощи, неизвестно по каким только причинам. Слишком добрый, мягкий и тёплый для кого-то столь действительно глупого, эгоистичного и холодного, как Сонхун. Он сгребает охнувшего Чонвона в объятия, вжимаясь в ключицы носом и воруя запах дома с нежной кожи, запоминая его, впитывая в себя. Поступая по всем законам морали так неправильно, но не переходя черту, после которой уже сам себя простить не сможет.       — Тебе плохо, хён? — разбивается вдруг о тишину дрожащий голос Чонвона, заглушённый голым плечом, к которому он зачем-то жмётся губами. — Хочешь я лягу с тобой? Он должен сказать «нет», но это то, зачем он сюда вернулся. Он должен сказать «нет» и не появляться в этой квартире никогда больше. Но он лишь молча затягивает Чонвона к себе, ютясь на диване и переплетаясь ногами вновь. Прижимая его к своей груди так близко, что наверняка долбящееся в грудной клетке сердце уже сотню раз выдало его с головой. Притираясь носом к растрёпанным волосам и закрывая глаза, чтобы представить, что всё так и должно быть. Что он не на птичьих правах в этом доме и в обнимающих его неожиданно крепко руках, впивающихся в лопатки. Он скажет утром, если его застанут врасплох, что тяжёлая неделя. Что поругался в баре с коллегами. Что устал от всего в целом и этого больше не повторится, если Чонвону это всё уже надоело. И надоело быть безотказным и добрым. Но утром его застаёт врасплох лишь по-прежнему крепкая хватка на голой коже спины, хмурое сонное личико, словно измученное кошмарами, и высохшие на тёплой коже дорожки слёз. Рука застывает над мягкой щекой, которой тянет коснуться, вместо этого пробираясь к спутанным волосам. Сонхун забирает отросшие немного прядки ласково за ухо, повторяя лишь кончиками пальцев его форму. Задерживаясь ненадолго на небольшом серебряном колечке, украшающем мочку. Нехотя отстраняясь, чтобы сбежать опять, пока его не могут поймать. Застывая перед мелькнувшим так не вовремя экраном мобильного, оставленного на тумбочке в коридоре. От кого: Сону-я♥ 00:13 «А завтра после вечеринки он попрётся к тебе вновь?» От кого: ххх-ххх-ххх 08:17 «Необходимо пополнить баланс вашего счёта…» Читать чужие сообщения у Сонхуна не в привычке, как и, вообще-то, заваливаться к объекту любви в дом, притворяясь пьяным. Но так вышло сейчас. И так вышло в первый раз — случайно. Он не виноват в том, что цепляет взглядом сообщение Сону очевидно говорящее о нём. Но он виноват в том, что это сообщение и вовсе было написано. Виноват в том, что Чонвона это всё мучает настолько, что он этим с кем-то делится. Виноват в том, что оставляет его снова, сбегая в снежный декабрь, обрушившийся на город белой стеной. Он виноват в том, что не остановился ещё во второй раз, когда покидал дом Чонвона, уже зная к нему дорогу. Он так не хотел, чтобы Чонвон испытывал угрызения совести перед тем, в кого влюблён, но сделал всё, чтобы это произошло. Ёжась от пробирающегося под шиворот снегопада, Сонхун торопливо запрыгивает в автобус, прижимаясь лбом к ледяному стеклу и закрывая глаза. Вспоминая вчерашний вечер и съёживаясь ещё больше, желая себя и вовсе ударить. Одной секунды промедления или сомнений хватило бы, чтобы поцеловать Чонвона и испортить всё. Испортить всё Чонвону, которому Сонхун и без того, кажется, спутал все карты. Возвращаясь домой, Сонхун решает, что этим вечером он на общую вечеринку не пойдёт. Попросту не сможет смотреть в горький шоколад любимых глаз, что наверняка будут сверлить его укоризненным взглядом. Заслужено. В душе он с кислым привкусом сожаления на кончике языка стирает с себя все отпечатки и миндальный запах чужого тела. Только вот тот, кажется, въелся под кожу и смешался с его ДНК, потому что ощущается даже, когда Сонхун утыкается носом в подушку, крепко зажмуриваясь и пытаясь стереть из памяти последние несколько недель.       

. . .

             От кого: Пак Сону 21:08 «Ты с Чонвоном? Он трубку не берёт.» Первым рефлексом — послать смайлик закатывающий глаза. Но его быстро перекрывает волнение, взорвавшееся в груди. Сонхун снимает телефон с блокировки, выключая звук телевизора, и садится на диване, набирая номер, который можно считать экстренным. Настолько редко он светится в исходящих.       — Не с ним, значит, — тянет Сону вместо приветствия.       — С чего взял?       — Был бы с ним — не до телефона было бы явно. Не знаешь, где он?       — Почему я должен знать? Мы даже не общаемся. «В отличие от вас,» — хочется ляпнуть Сонхуну, но он молчит. Не хватало ещё признаться так глупо самому в том, что был у Чонвона дома. И видел его сообщения.       — Ах, ну да, — фырчит Сону в трубку, но звук заглушается криками на фоне. — А ты почему не пришёл?       — Устал.       — Пудрить ему мозг? Злоба, смешанная с волнением, поднимается выше, застревая комом в горле. Сонхун стискивает мобильный в руках, вместе с тем, как сжимаются яростно зубы.       — Иди отдыхать. Я зря позвонил.       — И правда, Хун, зачем ты позвонил? — насмешливо хмыкает в динамик Сону. Слышится хлопок двери, за которой смолкает гомон, щелчок зажигалки и тихий выдох. — Хотя не так. Зачем ты позвонил мне?       — Ты ведь написал, — хмуро бросает Сонхун, понимая, что так глупо сам же себя прижучил.       — Ага, — через затяжку тянет Сону. — Я написал, что Чонвон не отвечает. А звонишь-то ты мне заччем? Он и сам бы хотел знать, но пальцы действовали быстрее мозга. Быть может потому, что Сону тот, с кем Чонвон общается, у кого есть его номер, а следовательно и последние новости? Быть может потому, что Сонхун надеялся, что это какая-то уловка…       — Писать лень было, — ворчит он, откидываясь спиной на диван и запуская пальцы в тёмные волосы.       — Тебе, я погляжу, всё лень. Объясниться нормально, поговорить или извиниться. Остаться утром. Это бьёт больнее всего. Но злость прячется за совесть. И у Сонхуна стыдливо сжимается сердце.       — Я дожил до того, что ты отчитываешь меня, Пак? — криво усмехается Сонхун.       — Сам себя до этого довёл, — снова долго выдыхает Сону. — Но я думал, ты влюблён в него.       — Это так, — сдаваясь, нехотя признаётся Сонхун. Потому что прятаться уже как-то глупо, когда правда открытыми картами лежит на столе.       — Тогда зачем ты делаешь ему больно, придурок? Сонхун уже открывает рот, но воздух застревает в горле вместе с машинальной защитой.       — Что молчишь? Стыдно?       — О чём ты?       — Так трудно было хоть раз сказать Чонвону о том, что ты тоже в него влюблён? Одно единственное слово подкидывает Сонхуна над диваном. Он ошалевшим взглядом уставляется в стену, прокручивая в тысячный за секунды раз на повторе: «тоже». Впивается пальцами в корпус мобильного так, что суставы ныть начинают.       — Что значит «тоже»? — опешивше шепчет он.       — Да брось, — цокает языком Сону. Следует ещё один щелчок, шипение, снова выдох и тихая усмешка. — Точно придурок.       — Что значит «тоже», Сону?!       — Настолько в собственном эгоизме погряз, что даже этого не заметил? Он очевидный, как белый день в последние пару недель. Ты серьёзно этого в упор не видел? Сонхун кусает нервно пересохшие губы, бегая растерянным взглядом по стенам своей квартиры. Вырывая из памяти прошедших недель фрагменты тех ночей, когда приезжал к Чонвону. Списывая каждое нежное прикосновение на то, что Чонвон такой сам по себе. Слишком добрый, мягкий, заботливый. Принимая едва не свершившийся поцелуй за свою оплошность и зашедшее слишком далеко эгоистичное представление. В эту же секунду лопатками ощущая отпечатки впивавшихся в него пальцев, не желающих будто отпускать. Так ярко видя перед глазами высохшие слёзы.       — Ты же сказал, что он влюблён, — разрушено шелестит Сонхун, сползая с дивана на пол.       — Я сказал, что он «тоже». Думал, тебе хватит мозгов догнать, что в тебя идиота.       — Чёрт…       — Так ты…правда влюблён в него?       — Да.       — Но думал, что он любит кого-то другого. Поэтому сваливал по утрам?       — Да, — снова выдыхает Сонхун, проходясь ладонью по лицу. — Да, чёрт возьми.       — Ну, ты придурок.       — Я знаю.       — Даже не поспоришь? Ого…       — Он правда не берёт трубку?       — Правда. Хотя обещал приехать и развеяться, — Сону замолкает, чуть тише продолжая, будто бы прижимаясь к телефону губами. — Скинуть его номер?       — Да. Пожалуйста…       — И чем я только занимаюсь, вместо того, чтобы пить…       — Алкоголь зло, Пак. Советую завязывать. Сону на это лишь хмыкает в трубку и отключается. В тот момент, когда он присылает Сонхуну номер, дверь квартиры уже захлопывается за спиной.       

. . .

             Он безусловно рискует наткнуться на потухший в окне свет, но судьба к Сонхуну несправедливо благосклонна. Оставляя ему и вновь приоткрытой подъездную дверь, и словно ждущий его на первом этаже лифт. Хлёстко давая пощёчину всё же за всё содеянное и потраченное на дурь время, как только дверь квартиры открывается, являя заплаканного и совершенно разбитого Чонвона, озябше обнимающего себя руками.       — Что ты здесь опять делаешь? С таким же разбитым тихим голосом. Сонхун в этот раз не ждёт, что его с распростёртыми объятиями впустят в квартиру. Он заходит внутрь сам, захлопывая ногой дверь и не сводя глаз с заполненных мерцающей влагой чужих. Не ждёт, что его оттолкнут или притянут, хватаясь судорожно за мокрые от слёз щёки и обрушиваясь на приоткрытые губы неожиданным коротким поцелуем.       — Не смог сделать этого вчера, — шепчет он, целуя торопливо ещё раз, словно Чонвон вот-вот из его рук исчезнет. — И признаться нормально не мог всё это время, прости меня. Я влюблён в тебя, кажется, уже целую вечность.       — Да ты врёшь, чёрт тебя дери, — не сдерживая всхлипа, произносит Чонвон, хватаясь отчаянно за запястья сжимающих его лицо рук. Смаргивая слёзы, мешающие видеть. Подставляя слепо губы под череду коротких, чувственных поцелуев.       — Больше нет, — мотает головой Сонхун, собирая скользящие по нежной коже слёзы. Он позволяет Чонвону расплакаться в своих руках, путаясь пальцами в тёмных локонах и целуя лихорадочно взмокшие виски, лоб, макушку. Прижимая к себе крепче, кутая, наконец, законно в объятиях и утягивая на привычный уже диван. Извиняясь каждым прикосновением, поцелуем и пойманным рваным вдохом. Позволяя уснуть на себе, обессиленно растёкшись по груди, в которой оголтело металось сердце. Терпя болезненную хватку цепких пальцев на теле и засыпая со своими, вплетёнными в уголь взъерошенных волос и прижавшимися к острым лопаткам. Сонхун встречает рассветные лучи вместе со страхом, поджидающим его на периферии сна. Боясь не почувствовать в руках любимое тело. Боясь быть изгнанным навсегда из чужой квартиры. Быть непрощённым и ненавистным. Но, едва только глаза его открываются от слепящих бело-розовым лучей, щеки касаются горячие пальцы. Скользят по лицу, очерчивая глупую сонную улыбку, тянущийся к ним подбородок и линию челюсти. Оглаживают шею, изгиб обнажённых ключиц и замирают на груди. Прямо над сердцем, словно образуя из всей пятерни небольшую клетку.       — Опять сбежишь? — скрипуче бормочет Чонвон в его кожу, не поднимая головы с плеча.       — В душ, если позволишь, — усмехается Сонхун, лишь крепче сжимая в объятиях накрывающее его тело. Ласково целуя вспушённые на макушке волосы и вдыхая с них уже такой родной, сладковатый запах.       — Я думал, опять проснусь один. Это больно колет под рёбра, но Сонхун знает, что заслужил. Заслужил этот укол и ещё тысячу, которые предстоят, потому что совесть его просто так не отпустит. Потому, что перед Чонвоном он будет извиняться ещё долго, чтобы и воспоминаний о его поступках не осталось. Чтобы заменить их все на что-то хорошее, светлое.       — Только, если попросишь меня уйти, — выдыхает он, касаясь губами виска и ощущая бьющийся тихонько пульс.       — Я ждал тебя слишком долго, — вжимаются ответно в его шею мягкие губы. Этим утром Сонхун не сбегает в заснеженный декабрь, стыдливо пряча взгляд под чёрной чёлкой и кутая чувства под курткой. Этой ночью он не приезжает к Чонвону, делая вид, что пьян, и урывая украдкой крохи тепла, думая, что принадлежат они не ему. Они вместе проводят впервые весь день и вряд ли смыкают глаз ночью. Они, наконец, вместе.                     

«Give it all away To have someone to come home to…»