Недосказанность

Я с ним за то, что вижу в нем себя со всеми пороками. Я смотрю в разбитое зеркало и вижу свое изрезанное отражение. Я сделал движение - он словно бы повторил за мной, взяв за талию, будто это был танец. Даже с закрытыми глазами, во тьме, мы знаем все друг о друге, хоть и не пускаем ближе. Его пальцы проходят мягко по ткани рубашки, а глаза спрятаны под длинной, отросшей челкой, которую он все никак не хочет отрезать. Смешно о таком рассказывать, хотя на деле у меня нет даже тени улыбки на губах. Я пытаюсь понять себя, в какой-то мере полюбить. Перевожу взгляд на него, на холодную улыбку, темные глаза, уставленные в мобильник в поисках чего-то нового. Ему скучно жить, кажется, это заразно. Будто Дазай единственный, кто прочел правила этого мира, а, может, в попытках развлечься, сам их придумал и втянул меня. «Я хочу умереть». Он говорит это с долей правды, но продолжает листать новостную ленту, затем переводит взгляд на окно: «Какой этаж?» Я без улыбки говорю, что девятый. Прыгнем? Но он не отвечает, лишь смеется, читает мне вслух текст на французском. Откуда он вообще ему научился? Я не понимаю слов, просто вслушиваюсь, мне нравится, как он читает. Через открытое окно влетает ледяной ветер со снегом. Сегодня в Токио ужасно холодно. Мы так долго знакомы, что видим друг в друге наши худшие пороки, мы бьем друг друга в самые уязвимые места, льем кислоту на раны, душим голыми руками и топим друг друга в наших же страхах. Именно так мы учимся, или мне так только кажется. Друг для друга мы бессмертны и точно умрем от чего-то другого: от таблеток от кашля, от того, что поскользнемся летом на льду, или однажды просто ляжем на ржавые рельсы, не ожидая, что по ним вновь проедет поезд. Но не от своих же рук. Дазай откладывает телефон и смотрит в окно на разыгравшуюся пургу, я вижу, как он тянет руки, оттягивая горло черной водолазки. Чуть закашливается сухим кашлем и достает из кармана ментоловую конфету, протягивая и мне тоже. Холод снаружи, внутри, а теперь и на языке. Между нами нет чувств, ибо наш разум заполняет все. Только мне уже кажется, что это вовсе не мои мысли. Когда другие спокойно ходят под руку и щебечут друг другу сладкие слова, укрываясь теплым пледом, мы учимся, играя, принося в жертву друг друга. Это больше похоже на религию древних племен. Алтарь — Токио, нож — наши слова. Убиваем, возрождаемся, едко шутим, неосознанно делая выводы, рассчитывая минуты до следующей смерти. «Я хочу курить, пойдем выйдем». Говорю, чтобы взял шарф. Смеется, но тут же заходится кашлем. Еще вчера у него была температура. На улице — холод, с неба все еще падает мелкий снег. Люди бегут мимо на работу, скрываясь под зонтами, мы стоим без верхней одежды, я чувствую, как ледяные лапы зимы залезают под мою рубашку. На Осаму черный широкий шарф. Всматриваюсь в проезжающие машины, считая, сколько проехало красных, чтобы не чувствовать холод его темных глаз, что следят за мной. Широкий шарф небрежно ложится мне на плечи. Дазай скуривает одну сигарету, мне не нравится ее едкий запах, за ней тут же другая, тонкая со сладким ароматом; он смешивает их будто ингредиенты для коктейля. Достаю пачку из его кармана, вдыхаю виноградный запах коричневых сигарет. Он делает очередную затяжку и выдыхает мне в волосы, окутывая меня светлым дымом, который тут же рассеивается. Какое-то время мои волосы еще будут пахнуть этими сигаретами. Его бледные пальцы чуть дрожат от холода. Бросает окурок мимо мусорного черного бачка. Я ничего на это не говорю. Ставлю галочку в уме, отмечая, когда я последний раз бросал что-то на асфальт. «Ты идешь?» Я сижу на столе и от нечего делать рисую черной ручкой на запястье. Дазай лишь мельком на нее смотрит, хочет что-то сказать, но утыкается обратно в телефон. Припоминаю недавнюю песню, начинаю тихо напевать. «Прекрати». Назло не слушаю его и с ухмылкой пою громче. В такие моменты совершенно плевать, что там хочет Осаму. Чтобы перебить меня, он тут же спрашивает: «Что мне набить на руке?» А я лишь упрямо хочу допеть последние строки, и только потом говорю, что не знаю, но он уже не отвечает. И если каждый человек — главный актер в своей жизни, то с появлением Дазая, кажется, что сверху дергают за ниточки. Вроде бы — вот он, прямо перед тобой, такой же актер, а затем смотришь в темный зал — в нем тоже лишь Осаму и за кулисами тоже он. Везде. А иногда мы просто убиваем друг друга. Неосознанно, без какой-либо нужды. Тогда мы расходимся, рычим друг на друга из темных углов. У нас нет чувств, в нас собраны все пороки. На каждый день недели. Мы хромаем, истекая кровью, нам не затянуть раны в одиночку. Его оскал прячется за равнодушной улыбкой, мой же виден сразу. Как раненые дикие звери мы разрешаем людям помочь, в такие моменты к нам можно подойти ближе. Рычим на них, но не убегаем как обычно. Я ненавижу его, но он — это мое искаженное отражение. А себя я стараюсь любить. Он откупоривает все пороки во мне быстрее, чем я могу запихнуть их обратно вглубь. Подхожу к окну и вновь открываю его нараспашку, стараясь вдохнуть поглубже холодный воздух. Осаму отрывается от телефона, кладет его экраном вниз. Здесь — никого. Эти разговоры слышим только мы. Закрываю глаза, вдыхая ледяной воздух, застревающий в легких. Белые хлопья оседают на волосах, стараясь перекрыть огненно-рыжий. Он встает рядом со мной. Кажется, что он вот-вот прикоснется, но Осаму лишь спрашивает, глядя вниз: «Прыгнем?»

***

«Ты точно не поедешь со мной?» Я только кивнул, вновь сказав, что он сумасшедший. Дазай улыбается, курит. Это получается немного нервно. Он уезжает из Токио по делам агентства, у меня же здесь свои дела, которые я не собираюсь бросать. Мы почему-то можем говорить по телефону очень долго. Кому-то покажется, что это очень интимно, лично, что каждый наш разговор пропитан чем-то важным для нас двоих. Но это не так. На самом деле мы можем целый час говорить ни о чем. Он звонит, пара гудков, беру трубку, ругаясь в который раз в мыслях, что так быстро, но по-другому никак, ведь телефон всегда рядом. Вот бы он тоже быстро его брал. Бесит. Когда вам звонят по телефону, то обычно по делу или чтобы рассказать нечто новое, важное. Я сомневаюсь, что кому-то позвонят, чтобы рассказать, как ищут по всей квартире потерянную пачку сигарет именно в момент поисков. И это выводит. Звонит и говорит просто ни о чем. У него дар — слова дым, вот они есть и тут же их нет. Словно бы даже слова хотят поскорее уйти из этого мира. У меня на фоне раздается музыка из колонок, его плохо слышно, какие-то помехи. «Ты меня слушаешь?» Я отвечаю, что да, конечно. Его самолет задерживают, он устал, не спал ночь, и я ничего не говорю, ибо знаю, что он не уснет и этой тоже. Приедет и выпьет… напьется. Кто-то другой волновался бы, но не я. Я жду этого. Кто здесь еще сумасшедший. Объявили рейс. «Я прилечу и позвоню тебе». Говорю, что буду ждать. Кладет трубку. Теперь я лучше слышу, что раздается из колонок. And there's a power in letting go I guess I didn't want to let you know Я просто ненавижу нас обоих. Мы никогда не говорим о том, что у нас в душе. Это тяжело: рассказать о чем-то, когда мы просто не привыкли делиться. Мы лишь играем, даже зная это, даже видя маски на наших лицах, мы к ним не притронемся и не снимем. Уже два часа ночи, в полутемной комнате все еще играет музыка. Я вижу, как он начинает слать фотографии темных комнат отеля, стаканы, до краев наполненные виски со льдом, полупьяные видео. На губах мелькает улыбка, жду, что будет дальше. Еще один эксперимент. Считаем секунды до смерти. Секунды длиною в часы. Я проснулся, сидя в кресле, без пяти минут три, пытаясь понять почему. Взял телефон: два пропущенных. И кажется — вот оно, совсем рядом, осталось лишь набрать вновь. Сейчас все можно узнать и сделать вывод из эксперимента. Можно снять маску. Осаму сам этого просит… ….проваливаюсь в сон. Я звоню уже днем, говорю, прости, мол, не смог взять трубку, уснул. Что-то важное? Мы оба знаем, о чем он хотел поговорить. Но кто-то третий прервал наш эксперимент. Я не верю в высшие силы, но кто-то точно стоит за нашими плечами. Им тоже хочется играть. И такой легкий исход им не по нраву. Молчит, а следом произносит: «Да нет, ничего». Значит, мы продолжим игру.