По локоть в крови

Руки Хисоки по локоть в крови. И да, обычно это не более, чем громкая фраза, которая заявляет: «Этот человек отнял сотни жизней», — но не сегодня. Сегодня он сидит за рулём чёрной машины без номеров и любуется, как кровь недавних жертв засыхает на его коже причудливыми узорами. Он буквально по локоть в крови. Он ждёт свое чёрное солнышко, человека, что в очередной раз предоставил ему возможность повеселиться. Устроить масштабную бойню, да ещё и получить за это деньги? Что ж, очередной акт невиданной щедрости, не иначе. — Трогай, — спокойно бросает Иллуми, захлопывая за собой дверцу автомобиля. Так пренебрежительно и холодно, будто тут его личный шофёр, а не напарник. — Тебя? — пытается отшутиться Хисока, но встречается с молчанием. Гудит мотор, и машина срывается с места. Они мчат по автостраде вдоль тёмных силуэтов деревьев, минуя редкие поселения. Хисока то и дело бросает на Иллуми мимолётные взгляды. Кому угодно может показаться, что он чересчур спокоен: руки расслабленно устроены на коленях, ровная осанка и комичный в контексте их рода занятий ремень безопасности. Но Хисока знает, что это не так — он читает его состояние через напряжение в воздухе. — Хочешь выпить? — спокойно предлагает Хисока. — Хочу напиться. Уголки губ Иллуми приподнимаются, и он на выдохе откидывает голову. Ну конечно... Крупный заказ удалось выполнить, жертв было много. Хисока сам еле держится — жажда крови кипит в крови. Даже не так: это уже не тот яркий всплеск, это вязкий осадок, приятное тянущее послевкусие, которое обволакивает органы. И этот осадок, как показывает практика, хорошо смывается алкоголем. — Останови, — хрипло отзывается слева. Хисока поворачивает голову, кажется, что он ослышался. Но вид потемневших глаз Иллуми заставляет сильнее ухватиться за руль, впиться в него ногтями и свернуть наконец на обочину. Иллуми невозмутимо снимает пиджак и расстёгивает верхние пуговицы на рубашке. Им пришлось надевать костюмы, чтобы попасть на вечеринку, на которой позже они устроили бойню. Хисоку обескураживает то, как небрежно (человек с фамилией Золдик не должен себе позволять такого) тот снимает брюки. Выворачивая наизнанку стягивает прямо через лаковые туфли и просто оставляет в ногах. На его лицо возвращается невозмутимое выражение, поэтому торопливые действия выглядят ещё несуразнее. — Как неприлично, Иллуми... — деланно упрекает его Хисока, но сам уже ослабляет туго затянутый галстук. Руки немного трясутся от предвкушения, и он не сразу находит ручник под боком. Спокойный с виду, но только Хисоке известно, что так выглядит его возбуждение. Эмоции Иллуми не такие, как у нормальных людей, чтобы их понять нужно уметь читать других на уровне инстинктов. Иллуми же невозможно просмотреть насквозь. Его эмоции нужно ощущать самой кожей, впитывать их витающие в воздухе крупицы, потому что иначе они пройдут мимо. А упускать такое чудо было бы ужасно — они уникальны, они неповторимы, они необычны и волшебны. Всё, как Хисока любит. — Заткнись и доставай свой грёбанный член, — говорит Иллуми, перебираясь на водительское сиденье, к Хисоке на колени. Выглядит соблазнительно, особенно учитывая, что кроме распахнутой рубашки на нём ничего нет. — Ну вот! Где твои манеры? — шутливо ругается Хисока, пока его сильнее придавливают к сиденью. — Нужно сначала спросить партнёра, в настроении ли он. — Я не помню ни дня, чтобы ты не приставал к кому-нибудь со своим недотрахом, поэтому просто заткнись и снимай штаны. Спасибо можешь не говорить. — Иллу, ты такой внимательный и заботливый, — выдыхает Хисока и радуется тому, как Иллуми не реагирует на его похвалу. Это настолько предсказуемо, обыденность пронизывает тело, пускает током мурашки… Он не может держать себя в руках и наконец достаёт «свой грёбанный член». От притока крови его нестерпимо покалывает. Не последнюю роль в этом сыграло их недавнее представление. Хочется просто выть от долгих секунд ожидания. Иллуми почти никогда не тратит достаточно времени на подготовку. Всё-таки его навыки убийцы, терпеливо взращенные с годами, позволяли управлять своим телом на высшем уровне и лепить из него что угодно, будто из пластилина. Расслабить мышцы и так недавно разработанного ануса? Раз плюнуть! Два плюнуть… Смазать член Хисоки влажной рукой, и Иллуми опускается медленно, едва сохраняя невозмутимое лицо. Руки Хисоки по локоть в крови, но он, в отличие от своего педантичного напарника, не стал смывать лишнее подручными средствами — оставил как украшение. И вот теперь он так же медленно, будто Иллуми — дикий зверь, которого нельзя спугнуть, тянет руки к оголённым бёдрам, чтобы помочь подобрать чуть более быстрый темп. Он очерчивает ласковыми движениями ягодицы, оставляя на коже следы из крошек свернувшейся крови жертв, и Иллуми с размаху бьёт его по лицу. — Ты такой нежный, будто только что распустившийся цветочек, — бормочет Хисока, поднимая взгляд на злое лицо, — цветёшь и пахнешь. О боже, как же он любит выводить Иллуми из себя! Тот, не прекращая двигаться, снимает с Хисоки галстук и прижимает им поперёк его горла, грубо придавливая к сиденью. Голова начинает приятно кружиться от нехватки кислорода. Недостаточно, чтобы терять сознание, но достаточно, чтобы мысли слегка помутились. Приятное чувство, такое же опьяняющее, как убийства. После того, как Хисока замолкает, смакуя ощущения лёгкого удушья, сердитые морщинки на лице Иллуми разглаживаются, и он растворяется в наслаждении, которое едва ли можно разглядеть за его каменной маской. Но Хисока умеет это. Он умеет различать скудный спектр эмоций Золдика. Они необычные: неуловимые, непонятные обычному человеку, но оттого более драгоценные. За ними интересно наблюдать, как если бы случилось найти в саду синее яблоко. Обычный фрукт, простой, первый из тех, что приходит в голову, и обычно людям не интересно его рассматривать. Но этот необычный цвет, чуждый всему съедобному, напоминающий нечто ядовитое, так и просит рассмотреть его со всех сторон. Кто-то выбросит и убежит, испугавшись, но Хисока предпочитает рассматривать его, пока глаза не устанут смотреть. Наблюдать за тем, что одни могут счесть безразличием, искать крохотные грани, незначительные изменения, в которых умещается чудовищная красота его чувств. Это стоит того, чтобы вытерпеть все серые будни. Иллуми скачет на нём с бесстрастным выражением лица, наращивая темп и даже не думает разрывать зрительный контакт. Хисока видит вздутые вены на его лбу — очередная крохотная деталь гигантского пазла — и выделяющиеся чудовищные мышцы на ногах. Этими бёдрами можно грецкие орехи щелкать. — Такой хрупкий… Ранимый… — слабо выдыхает Хисока, ухмыляясь. Его снова игнорируют. Методичные шлепки кожи о кожу, приятная узость Иллуми — всё это может в раз снести ему крышу. И раз направлять себя тот не позволяет, Хисока перемещает свои ладони на руль. Жаль только что несущиеся по дороге машины не могут наблюдать за этой интимной сценой с весьма специфической страстью. Хисока сигналит проезжающему мимо минивэну. Гудок, очевидно, не вынуждает автомобиль остановиться, но громкий внезапный звук заставляет пульс Иллуми слегка подскочить, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. — Киллуа не ценит твоей заботы и не видит твоей любви. — Ты можешь не говорить о Киллу, пока я пытаюсь кончить? — упоминания драгоценного младшего брата работают безотказно, как всегда легко развязывают Иллуми язык. Хисока вполне может не говорить о Киллуа и позволить Иллуми спокойно закончить начатое. Может, но не хочет. К сожалению, он наверняка знает: любое упоминание Киллуа и их священной родственной связи заводит Иллуми в разы сильнее, чем все ухищрения Хисоки. — Почему нет, братец Иллу? Разве это не та-агк… — галстук пережимает шею сильнее. Неужели можно влиять на кого-то столь просто? Пара слов, и вуаля! Иллуми сжимается всё сильнее, а его взгляд, кажется, может прожечь в Хисоке дыру. Мало волнует, на самом деле. Чем больше жара между ними, тем ближе и ярче удовольствие. Иллуми стонет, царапая кожаное сидение. Белая рубашка ловит на себя капли спермы, пока Хисока предвкушает свой скорый оргазм. Ещё совсем немного, пары толчков в пульсирующее нутро должно хватить… Но Иллуми жесток — он слезает с перевозбуждённого члена как только получает свою порцию наслаждения и возвращается на пассажирское сидение. Его холодный эгоизм убивает, доводит до исступления — но не до оргазма. Хисоке приходится доводить себя рукой. Окна машины успели слегка запотеть, несмотря на то, что их секс не был полон бурной страсти, простая потребность в снятии стресса, оба это понимают. Стёкла опускаются, и прохладный воздух врывается в салон. С пару минут они сидят, пытаясь отдышаться, и думают каждый о своём. Кто-то о проезжающих мимо машинах, а кто-то наверняка о беглеце-братишке. Мотор заревел вновь, не оставляя Иллуми возможности привести себя в порядок. Тот расслабленно сидит на жалящем кожу чёрном сидении, топчет скомканные на полу брюки и лишь пристёгивается для спокойствия. Хисока смеётся в открытое окно. В сумраке ночи ни одна душа не узнает, что Золдик может себе позволить рассекать шоссе без нижнего белья, это знание — и этот вид — доступны только ему.