Бесполезно

И вдруг сорвется слово, и мы полюбим снова Еще сильней и чище, но мой друг ты слышишь? Вдали раскаты грома, и мы должны быть дома. Не бойся — это глупо, скоро тьма отступит.

            Февраль. Такой чудесный месяц, когда на улицах еще лежит снег, но солнце уже ласково греет щеки. Когда жгучий мороз почти не тревожит, отступает в свою темную берлогу до следующего декабря. Тогда они и познакомились. Случайно столкнувшись в маленьком кафе, оба увидели ту яркую искру, которая согрела сердца и навсегда отпечаталась в памяти.             Тогда они и познакомились. Неловко списывались каждый вечер, прямиком до начала светлой и доброй весны, ведь после сообщения наскучили. Захотелось встреч и касаний, объятий и улыбок вживую. Хотелось быть рядом всегда. Чонсон забегал к Сону практически каждый вечер — если же такой возможности не было, обоим становилось ужасно тоскливо, хотелось как можно скорее встретиться вновь. Чаще всего они устраивались в маленькой кухоньке за столом, пили чай и болтали о прошедшем дне. Хозяин квартиры с упоением слушал чужой голос, и казалось, что зрачки его вот-вот и превратятся в осторожные сердечки. Казалось, будто все это приятный сон, ласкающий каждый миллиметр тела белоснежными перышками. Чонсон замечал это, и его забавляло разглядывать черные глаза напротив. В них будто жила отдельная вселенная, намного больше нашей…             Тогда они и сблизились. Их отношения развивались быстро, быстрее даже самого внушающего гепарда. Чонсон все чаще оставался у Сону, заболтавшись до поздней ночи. Тот против то и не был, наоборот — чувствовать уже такое родное присутствие ему нравилось, возможно даже слишком. На дворе расцвел май, и скрываться надоело. Оба понимали, что влюблены. Влюбленность эта была такой чистой и невинной, мягкой и затягивающей, что хотелось раствориться в ней, растаять. Окунуться в нее с головой, никогда не отпускать, слышать ее дыхание и тихое-тихое пение. Она и правда пела, голос ее был слышен повсюду: в щебетании птиц, в старых пластинках, в фильмах и даже в шорохе изумрудной листвы.             Тогда и началась их история. Тогда два сердца слились в одно большое. Казалось, вместо крови по венам растекался сладкий и теплый мед, такой на вкус была их любовь. Такими на вкус были их поцелуи. Они пускали электрический заряд по всему телу, заряжали невероятной силы энергией. И каждый раз, когда губы соприкасались, внутри все сильнее распускался пышный бутон эмоций, будто светящийся сквозь покровы их тел. Все становилось лучше, когда они рядом друг с другом. В их мире никогда не было туч, лучи солнца играли с прохладной росой, а соловьи тянули самые нежные серенады… Так продолжалось, пока в мыслях Сону не появились сомнения. Все чаще он думал о том, что все произошло слишком быстро, слишком необдуманно и спонтанно. Не слишком ли это странно? Любовь — это очень сложная работа, а не только бабочки в животе. Изредка он говорил об этом Чонсону, а тот лишь улыбался, прижимал к себе ближе. Он успокаивал Сону, говоря, «мы справимся, мы сможем, мы сильные». Но это не помогало.             Тогда и появились ссоры. С каждым днем тревожность все росла, созревала где-то между ребер и царапала изнутри. Она не давала продолжать это спокойно, напоминала о себе и хихикала так злостно, медленно очерняя душу. Она заставляла отдаляться, а потом отчаянно сбегаться вновь, заставляла унижать и обижаться, а после со слезами извиняться. Она управляла Сону, будто марионеткой в детском кукольном театре. И это было больно. Лето прошло в напряжении, будто перетянутая струна на гитаре — вот-вот и лопнет, больно ударив своего владельца. Чонсон вел себя неоднозначно: жалел, отстранялся, заботился, холодел… Нельзя было предсказать его дальнейших действий, и это путало сильнее лабиринта без выходов.             Тогда они впервые расстались. Август выдался слишком тяжелым, и желание поставить точку возникло практически одновременно. Это решение оказалось болезненным для двоих, но по истине необходимым. Хотя, был ли смысл? Ежедневно — что Чонсон, что Сону — плакались друзьям друг о друге, желали все вернуть. В головах жила мысль о том, что они совершили глупую ошибку, что свернули не туда. Дотерпев до октября, они встретились вновь. И вновь в глазах засияли кометы, рассекающие просторы всего космоса… Появился второй шанс. Но и он, к сожалению, закончился плохо. Все чаще Сону замечал незаинтересованность Чонсона, чувствовал его холод и злость. Становилось страшно, до слез боязно, что отношения оборвутся вновь. Каждая попытка заговорить о тревогах срывалась, игнорировалась, складывалась в «долгий ящик». Это убивало, терзало до ужасных болей, до паники и слез каждую ночь. Сону просто не понимал, что должен делать. Он путался в собственных убеждениях, любил и ненавидел… Любил ли? Границы между любовью и жгучей привязанностью стерлись. Казалось, что они и не встречаются вовсе. Казалось, что они и не те люди совсем, а лишь жалкая на них пародия, не справляющаяся со своей ролью. Они больше не любили, они мучили и драли друг друга на клочья, на лохмотья.             Тогда они разошлись вновь. Общение не прекращали, да и расстались в основном по инициативе Сону. Тот предложил скорее от бессилия, а Чонсон согласился слишком легко. Чувство сравнимо с попаданием в медвежий капкан. На дворе стоял январь, а душа осталась в осени. Лишь к началу февраля пришло осознание, и парень, практически крича от боли, предпринимал бесполезные попытки что-то вернуть, сложить в одно целое. Чонсон не хотел этого, понимал, что смысла просто нет, ведь они попали в петлю, медленно затягивающуюся на их шеях, и единственный выход — продолжать жить в одиночку. Но невидимый жгут, коим связаны были два парня, все туже сжимался на запястьях, стирал их в алую кровь.             Тогда они и погибли. От души их не осталось ничего светлого. На памяти только слезы, боль и страдания, что принесли они друг другу. Это чувство уничтожает их и по сей день, приходя в кошмарах и глупых мыслях поздно ночью. И, наверное, будь они более зрелы, все бы закончилось лучше. Не было бы истерик, убитых нервов и едкого чувства несправедливости. Мед бы не превратился в яд, открыто отравляя тела.

Посмотри, все несерьезно, все это — игра, Никто не прав, и все попытки, если честно

Бесполезны.