Хождение по мукам

По горячему летнему небу ползли облака. Мальчик смотрел на них, задрав голову и прищурив левый глаз. Пытался представить, на что может быть похоже вон то мохнатое облако. Вроде бы собачья голова. Да, так и есть. Зубастая пасть, треугольные уши, плоская вытянутая морда. Овчарка, как в фильмах. — Папа, смотри, собачья голова! — произнёс Чонгук, не отрывая взгляда от облака. Хосок ничего не ответил. Он был занят делом. За спиной мальчика, в глубине двора, тревожно заскулил пёс — чёрная дворняга, найденная три дня назад на краю посёлка. Чонгук назвал его Тэхён, как своего лучшего друга, умершего из-за несчастного случая. Тэхён был мелкой, некрасивой, всеми забытой и никому не нужной собачкой. Он скулил постоянно, будто чуял неладное. Чонгуку не нравился Тэхён. Какая-то неправильная псина. Дедушка Сокджин, высунувшись из окна летней кухни, сказал: — Через пять минут всё будет готово. Он обращался к Хосоку, но Чонгук тоже кивнул. Облако в форме собачьей головы проплывало мимо солнца, касаясь его лохматым боком. Ветер принёс запахи. Что-то жарилось. — Папа, а что будет, если облако врежется в солнце? — Хрень какая-то будет, — буркнул Хосок. — Ты бы лучше делом занялся. Пойди, дедушке помоги. — А что ему помогать? Не справится? Тяжёлая ладонь отца впечаталась в нежную щеку. Раздался шлепок и клацнули зубы. — Ты не хами тут, — наставительно сказал Хосок. — Дуй живо, спроси, чем помочь можно. Чонгук нехотя оторвался от разглядывания облаков и, поправив шорты, побежал через двор к летней кухне. Тэхён, привязанный к виноградной оградке на короткий поводок, заскулил и попытался убраться с дороги. Чонгук задорно пнул его под зад и засмеялся над разливающимся по двору коротким противным визгом. Так и надо чёртовой дворняге. Вертится тут под ногами. Из окна высунулся дедушка Сокджин. Всё его лицо не состояло из морщин, как обычно бывает у дедушек; кожа его была идеально песочного тона, мягкие черты лица: ровный, маленький нос, пухлые губы, под которыми устроилась крохотная родинка, тонкая шея, на которой висела инкрустированная серебром цепочка. Кандидат в президенты, не иначе. — Зачем животину мучаешь? — спросил Сокджин, потом, не дожидаясь ответа, продолжил. — На, дай сожрать. Собака, которая день не ест — должна вмиг заглотить. При чём глубоко. В маленькой ладони у дедушки лежало чёрное яйцо. От него остро пахло горелым. — Сожрёт? — спросил Чонгук с сомнением, хотя сам же кормил месяц назад таким же яйцом другого пса. Тот умял за обе щеки, как говорится. — Не сожрёт — затолкаем, — простодушно отозвался дедушка и подмигнул. Дедушка Сокджин немного пугал. Чонгук называл его Кощеем и без лишней надобности старался к нему не приходить. Он бы и сегодня не пришёл, но настоял папа. Сказал, что мальчику пора посмотреть, что бывает, когда псы сжирают яйца. Ну, вот, похоже, скоро и придётся. Чонгук взял яйцо. Во дворе, под тенью винограда, Хосок возился с топором: насаживал топорище на массивную рукоять. Топор был фамильной реликвией. Папа любил рассказывать историю, что топор этот сделали ещё в те времена, когда и посёлка-то не существовало, а боярам бороды не резали и платьев таскать не велели. То есть, давно. — Корми, корми, — пропыхтел отец, с усилием вбивая обух в дерево. По двору разнёсся тяжёлый металлический гул. Чонгук подошёл к Тэхёну. Тот всё ещё скулил, поджав хвост. Какая всё же бесполезная псина. — На, жри, — Чонгук положил перед Тэхёном яйцо и добавил мрачно: — А то затолкаем. Тэхёна не надо было уговаривать дважды. Он набросился на еду, даже не обнюхав, и заглотил и проглотил её в два счёта, звонко клацая зубами. Скорлупа и горелые ошмётки рассыпались по земле. Вывалился тёмно-оранжевый кусок желтка, и Тэхён стремительно его слизнул, вместе с налипшей пылью. Чонгуку стало противно и он собрался отойти, но обнаружил, что за спиной стоит отец. В руках он держал топор. Чонгук догадывался, что произойдёт дальше. Не дурак. В дверях летней кухни появился Дедушка Сокджин, вытирающий блестящие от влаги руки передником. Облокотился о дверной проём, с интересом наблюдая. Отец сгрёб одной рукой Тэхёна, дёрнул, разрывая поводок. Собака закрутилась, заскулила, почуяв опасность, но отец прижал его к боку и понёс на задний двор, мимо кухни. Чонгук поспешил следом. Он видел, как бешено мелькают задние лапы друга, расцарапывая папе кожу на локте. Дошли до деревянной колодки, на которой дедушка колол дрова для печки. Колодка была вся в глубоких и мелких трещинах. Вокруг собрались горки тёмных опилок. — Держи! — сухо распорядился отец, придавил коленом Тэхёна к колодке и указал рукой на собачью морду. — Крепко держи, чтоб сучонок не дёргался. — Прямо за пасть держать? — Ну не за яйца же! Тэхён уже не просто скулил, а подвывал. На лбу отца проступили капли пота. Чонгук выдохнул, ощущая дрожь в пальцах. Сделал шаг, другой, оказался невероятно близко к распахнутой красной пасти с кривыми зубами, поддался вперёд и схватил двумя руками за волосатую морду, ощутил влажность собачьего носа и вязкие сочащиеся слюни. Тэхён затрепыхался. Отец надавил сильнее коленом так, что Чонгук расслышал глухой треск костей. — Тише, тише, — прошептал отец, поднимая топор. Тэхён сучил передними лапами, дёргал мордой — стоило невероятных усилий держать его. Между зубов пошла желтоватая рыхлая пена. На мгновение Чонгук увидел глаза Тэхёна. Большие оранжевые глаза, похожие на желток сгоревшего яйца. Не мигая, они смотрели на него. А затем топор опустился с коротким и тихим: «Вжжж». Что-то громко хрустнуло. Пёс резко дёрнулся и обмяк. Топор поднялся и снова опустился, в этот раз погрузившись лезвием в колодку. Внутри Тэхёна что-то надломилось, голова отделилась от туловища и осталась в руках мальчика. Он так и держал его за пасть, не в силах оторвать взгляда от стремительно стекленеющих собачьих глаз. Тёплая жидкость обрызгала его голые ноги и чёрные в белую полоску шорты. Отец громко рассмеялся. Чонгук шевельнул головой. Он всё ещё ощущал холодную влажность собачьего носа у себя в ладонях. — Ну вот ты и взрослый, Чонгук-а! — хохотал отец. — Совсем-совсем, мать твою, взрослый! Чонгук поднял голову к небу, прищурив левый глаз. Он невероятно сильно хотел отыскать облако в форме собачьей головы. Но небо было голубым и чистым. Без единого белого пятнышка.