Сборник драбблов с персонажами из Хроник Нарнии

«Итак, Мириам, ты должна просто подойти и спросить у этого выскочки Питера, собирается он идти на конференцию с классным руководителем или же нет. Мадам Женевьева все равно припрет тебя к стенке вопросами о том, был ли там наш знаменитый разгильдяй», — с такими мыслями Мириам Локсли отправлялась в гардеробную, намереваясь вытянуть из Мальчика-я-смотрю-на-тебя-как-на-мерзкое-насекомое хоть что-то, дабы успокоить совесть своего требовательного преподавателя. Оказывается этот Питер в начале года устроил драку в метро с ее одногруппниками. До этого происшествия ее не сильно волновали похождения страной семейки Певенси, ведь каждый безразличен ко всему, пока не задевают твои интересы, но это было уже через чур. Она ведь староста, должна сохранять класс от лишней порчи репутации, а тут это ходячее недоразумение вдруг беснуется. Нет, так не пойдет! Мириам намерена отвоевать первенство их класса, несмотря на все проделки хулиганов и несогласных. В конечном итоге либо она, либо он. Вся в воинственном настрое она вошла в просторный зал с вешалками, замечая в поредевшей толпе виновника ее головной боли. — Питер Певенси! — позвала она, чтобы обратить на себя внимание. И внимание она действительно привлекла. — Моя классная руководительница желает узнать, идёшь ли ты на конференцию или нет. Эта информация нужна мне сейчас, так что поторопись ответить, будь добр, не мешкай. Питер удивлённо посмотрел на неё, непослушные пуговицы не хотели влезать в петли старого поношенного пальто, и ему вдруг стало стыдно. И не за старое пальто, как королю Питеру Великолепному, а за свое поведение в прошлом. Питер великолепный был так задет… Тогда он так зациклился на том, какое положение занимал в обществе, как к нему обращались, как с ним считались, что его постигло великое разочарование в роде человеческом, не принимавшему его как короля, что стал саркастичным, резким и агрессивным. Но сейчас, после того, как он осознал, что не всегда бывает прав, и ему уж точно есть чему учиться, Питер ощутил желание измениться. Стыдно было и перед Мириам, ведь она ему нравилась, но он каждый раз так огрызался, стоило ей только подойти, что та его попросту возненавидела. В свою очередь, сама Мириам была крайне довольна эффектом, который произвела на Питера. «Надо отдать себе должное», — подумала она, — «Я так огорошила его, что даже слова вставить не может». Но тут её прервал голос Питера, такой незнакомый, что она не сразу поняла, кто говорил. — Пойду. Она кивнула, собираясь уходить, но юноша остановил ее, тронув за плечо. — Послушай, Мириам, я… — он в нерешительности сжал лямку сумки. — Я тут хотел сказать, что… В общем, прости меня. До нее не сразу дошел смысл слов, но когда она поняла, то впала в ступор. — Что? — переспросила она, смаргивая. — Ну, я извинился, — съязвил Питер, и сразу поморщился. — То есть… — Я отлично слышала, что ты сказал! — Возмутилась Мириам, — и единственное, что меня смущает во всем этом — это ты! Как ты мог такое сказать? Где же упрёки, недовольства? Твое коронное фырканье? — Переехало в другую квартиру, — недовольно буркнул он. — Что, прямо так, с чемоданами? Уши его медленно загорались: то ли от гнева, то ли от стыда за свое прошлое поведение. — Да, прямо так. И вообще, чего ты ко мне прицепилась? Люди, знаешь ли, иногда меняются. — Только не такие как ты, Питер Певенси, — прошипела она, и, цокая низкими каблуками, почти выбежала в холл.

***

Все считали семейку Певенси странными, они нечасто с кем-то контактировали, будто не от мира сего, парней Певенси чаще всего задирали, а Мириам Питер нравился. Нравился, как человек, храбрый, сильный, гордый. Уверен в себе ровно настолько, чтобы не пришлось падать носом в грязь, хотя Мириам считала, что опустить его самодовольное эго будет как нельзя кстати. Но после второго курса ее опустили на землю. Правда на вкус была неприятной. Влюбилась она просто в неотесанного грубияна, а не в поэтичного гордеца, готового пожертвовать своими замашками ради «одной единственной». «Трезвая голова — признак зрелости», — так всегда говорила тетя, мать, отец, упокой Господь его душу, ее покойный брат и бабушка со стороны матери. Все говорили, как важно быть умной, спокойной, сдержанной. Почему-то ей всегда казалось, что здесь потеряли слово «Серой». Такого оттенка, чтобы не сливалось с «Черным», но не светлее темного полутона. А знаете, звук сирены ещё визжит…

***

Весна не принесла полного удовлетворения. Хоть война уже почти подошла к концу, у некоторых не осталось каменной тропинки около дома, облезлой черепицы на крыше, штукатурки на стенах. Не осталось размалеванных углем стен сарая, куриного помета на стеклах курятника и перьев. Яйца уже давно разбились, и дети начали кричать. Они кричат уже не второй день, затягивая своими маленькими бледными ручонками клочья разорванной земли, соединяя их так, как было до самолётов, до страшных голосов взрослых из говорящей коробки. Им страшно — это видно по тому, как они безмолвно пытаются сорвать себе связки, по тому, как они раскрывают беззубые рты, больше похожие на челюсти дряхлых старух. Они хотят глотать. Мириам открывает глаза. У нее за спиной — светильник, но она не может поднять руку и просто нажать на кнопку. Просто. Нажать. Ее рука будто приросла, виски в панике пульсируют, и голову заполняет шум крови. В коридоре тихо, только кажется, цокают каблуки. Да, каблуки, это все, что ей сейчас нужно. Сосредоточиться на шуме. Цок-цок. И из легких наконец выходит половина всего воздуха. А рука, дрожа, опускается на одеяло, не успев подняться. — Что-то случилось, Марьям? — Ничего, я сейчас, мам, — она старается говорить как можно уверенней. И маму это успокаивает, она бодро просит ее поторопиться.

***

Каша отвратительная на вкус, будто ее смешали с пеплом. Но это все воспоминания, во всяком случае, Мириам так думает. И правильно делает. Иначе можно сойти с ума, и было б из-за чего, из-за крупы! Она быстро сглатывает и пихает учебники в сумку, чтобы не пришлось задумываться о том, что оказалось сейчас в ее желудке. Выбегая из квартиры, она замечает, что времени ещё предостаточно, и останавливается на следующем же пролете. Идти ей не хочется. Просто ноги не идут, даже так будет вернее. И она вспоминает это чувство, такое, как будто далеко из детства. Когда забежал слишком далеко, а дальше бежать уже боишься. Ждёшь мать, которая должна быть за поворотом, но идёт она слишком долго. И за это время ты успеваешь напридумывать себе всякого. Вот и она сейчас вспоминает о том, чего уже давно нет, но такое ощущение, будто даже окна дребезжат. Звук сирены всё ещё дрожал где-то в ушной перепонке. Уже не было страшно, только глухо и пусто. Мириам уже знала, что кого-то не стало, чьих-то родителей унесла бомба, а кто-то стал инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Ее устраивало все. Потому что не устраивать не могло — то было равносильно сумасшествию. Бояться она перестала уже месяц назад, после того, как осколок залетел в соседний дом и убил ее одноклассницу, Ирину Морше. Она была еврейкой, поэтому про нее как-то быстро забыли, но не Мириам. Тогда ей было больно, но уже не было боязни и липкого ужаса, который клеился ей на спину каждый раз, когда городские башни начинали завывать. И кроме серого цвета она больше не видела ничего. Только темное серое пятно. И почему именно Питер Певенси, этот наглый, странный, до ужаса и пяток пропитанный гордостью и чем-то славно-неземным, мальчишка, лучился светом так, будто с ней ничего не произошло? Будто нет этой болезни, этих ограничивающих мышиных рамок, этих чертовых столов, погрызенных первоклашками в первую бомбёжку. Будто нет ничего, только Питер с его сияющей улыбкой, и таким понимающим взглядом. Он открыл дверь, и даже этого не заметил, а Мириам не понимала, почему смотрит ему в спину, и хочет сделать шаг вперёд. Шаг, чтобы видеть.

***

Питер хотел поделиться с ней всем. Абсолютно каждым кусочком того, что было у него, даже частью его тайны, если придется. Но увы, он сам был виноват в том, что Мириам больше не желала с ним заговаривать. Придется самому. На самом деле, все было не так плохо, и Мириам даже несколько раз оставляла записки на его партах, чтобы не говорить с ним лично. М-да, это просто чудесно. Просто замечательно, Питер, ты добился того, чего страстно желал — одиночества, подальше от всех этих недоумков из старшей школы, которые не знают и знать ничего не хотят ни о Нарнии, ни о Питере Великолепном. Я жму тебе руку, Питти! Могу даже стоя поаплодировать. Старый ты болван, ну неужели так сложно было сказать девушке что-то приятное? Что-то кроме зацепок и недовольств? А вот сейчас — разворачивать этот автомобиль на полной скорости. И даже тормоза барахлят. — Лора передала, что ты меня хотел видеть. Мириам страшно уставшая, недовольная, а под тщательно накрашенными ресницами в узких щелочках проглядывают злые черные пятнышки. Кажется, она сегодня не выспалась. Хотя, может быть дело не в этом, а в мальчике Питере, который отвлекает ее от идеальной работы старосты. — Ну? Питер встряхивается и набирает в рот побольше воздуха. — Хочешь пойти потанцевать?

***

Тот танцевальный зал пропах хвойным деревом из-за новогодней ёлки, простоявшей здесь до весны. Из окна льется мягкий теплый свет, а на подоконнике стоит патефон, пластинка кружится, слышатся первые ноты вальса. Тогда ты наступил мне на ноги два раза, танцевать совсем не умел, но пытался скрасить мой вечер, виновато смотря в глаза, отчего я смеялась и прижималась ближе, положив голову тебе на грудь. В конце концов мы решили, что будет лучше, если я встану на твои ноги, я была такой миниатюрной, что ты с лёгкостью вел меня, как ребенка, который повис на папе. Песню пела какая-то престарелая мадам: видимо, ностальгия не всегда приносит полное опустошение, а иногда и вовсе заставляет работать. Да уж, у Мириам все не как у людей. Вон, все как-то пережили войну, улыбаются, радуются, продолжают жить… А ей рыдать хочется, пока остальные смеются, ей хочется рыдать и кричать о сером цвете, который больше не выпускает ее из своего мира. Который заточил ее глубоко в свои недра, и заставляет плакать-плакать-плакать. Питер наступает ей на ноги, ломая все основы романтики. Что-то грузное, висевшее у нее на шее пару часов подряд будто отступает, и она делает выдох. — Ты совсем не умеешь танцевать, мистер Выскочка. — А ты не умеешь поддержать, я ведь стараюсь. Мириам фыркает, но получается не очень миролюбиво, поэтому она добавляет: — Для первого раза сойдёт. Питер улыбается, хитрюще, будто задумал очень смешную шутку, которая ей обязательно придется по душе.

***

Они сидят на подоконнике, Питер — свесив ноги, а Мириам забралась полностью. И ей снова больно. — Питер, почему ты так изменился? Он тяжело вздыхает и чешет челку. — Повзрослел. — Тогда почему же ты не повзрослел раньше? Почему? Я тебя возненавидела! Просто возненавидела. А ведь ты мне нравился, ещё на первом курсе. Очень сильно… Питеру становится стыдно, так, что щеки и шея краснеют, и он пытается заставить себя быть храбрым, просто для того, чтобы посмотреть ей в глаза. И он видит ее слезы. — Ты мне тоже нравишься. И мне жаль. Больно. Так больно, что хочется сделать в ответ. — Мне все равно! — она кричит так, чтобы не осталось ничего, кроме серого цвета. Чтобы Питер наконец перестал говорить и сыпать яркими завитушками букв в ее сторону. У него все слова цветные. Но он не перестает, и даже подходит ближе. Мириам плохо, но она бы предпочла пережить это «плохо», чем отойти и лишиться последнего цвета, на который она так не желает смотреть. Питер оборачивает ее в свои руки. А Мириам остаётся только плакать. — Перестань. Она хочет, чтоб он прекратил, чтобы ее мир окунулся в привычную черноту с серыми прожилками, и она перестала видеть. — Хватит. Но она все равно сцепляет руки у него на спине. И она не хочет, чтобы он уходит, она лишь не хочет смотреть. И тут под веками цвет становится красным.

***

Они просидели так до утра — вахтерша все равно не запирала кабинет, ведь вчера был предновогодний вечер. Рука у Питера затекла, но сердце наконец освободилось от всех вопросов, которыми он себя мучил. От стыда, от желания все исправить. Всю ночь они вдвоем говорили о том, что другим казалось детским: о том, что принято называть сказками. Но Мириам они были нужны, и он бы никогда не подумал, насколько нужны. Он узнал, что она также видит все немного иначе, как и он с сестрами и Эдмундом. — Ты познакомишь меня с ними? Мириам отрывается от его затекшего плеча, и поворачивается к нему лицом — оно спокойное. За такое долгое время в нем нет ни капли того ужаса и клейких водопадов несчастья. — Конечно, конечно познакомлю. И Мириам верит, несмотря ни на что. Ей больше не хочется видеть серые цвета, ведь она видела солнце, и зелёные травы около озер, и взбухающие холмы, и растущий фонарь, и много-много чего, что она уже когда-то представляла во снах, очень давно, до того, как люди построили самолёты, и до того, как начали сбрасывать с них бомбы. Она видела тот мир, в котором Питер был королем. И надеялась найти там и для себя место, вместе с его братьями и сестрами. Почему-то Мириам знала, что они все тоже будут сиять разными огоньками, и может ярче, чем сам Питер, даже если он самый старший и самый Великолепный.