Особый презент

      — Госпожа Гудзи! Камисато-сан идет сюда!       — Естественно, я иду сюда, — Аято появился за спиной у горе-доносчика. Издательский дом Яэ всегда шумный, можно узнать все сплетни острова Наруками в секунду. — Комиссия Ясиро ответственна за проведение Иродори. Я должен проверить, все ли готово к приему наших зарубежных гостей.       Лицо Яэ Мико стоило запечатлеть — давненько Аято не лицезрел у язвительной кицуне столь перекошенной мордашки. Улыбка держалась на честном слове, казалось, еще секунда, и она готова будет разрезать его молнией пополам. Даже присутствующие редакторы и художники начали отползать в сторонку подальше от накалившегося, испускающего пурпурные прожилки молний воздуха.       — Не набирай комиссия Ясиро в свои ряды слепых и убогих, вам не пришлось бы лично проверять готовность, верно? — Мико раздраженно дернула ушками. Пришлось сдержаться, чтобы не засмеяться в голос. Обгоревший костюм Тома точно не простит.       — Если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам. Не слышали такую поговорку, госпожа Гудзи? — Аято взял свежеотпечатанный экземпляр в руки, и напряжение вокруг усилилось настолько, что едва не онемели пальцы.       — Конечно. Именно поэтому вы оторвались от важнейших дел и почтили нас своим присутствием?       — Да. Вижу, у вас как и всегда все чудесно. Будете представлять гостям новые книги? Мило… Позволите, я возьму экземпляр.       — А у вас разве есть время на легкие романы?       — Я возьму не для себя. В подарок.       Яэ Мико хмыкнула и окликнула жрицу, стоявшую за прилавком.       — Позвольте мне упаковать, Аято-сан, — та подошла, согнулась в поклоне, протянула руки. И дернула прелестными ушками и торчащим из-под кимоно пушистым хвостом.       — Госпожа Гудзи, вы собрали всех кицуне с островов Инадзумы? — Аято отдал ей выбранную книгу. Точно кицуне — ловкость девушки была нечеловечески прекрасным зрелищем.       Довольная Мико прикрыла рукой бесстыдную улыбку, хихикнула.       — Купились, молодой господин.       Щелкнула пальцами. Жрица послушно приложила ладони к голове и… сняла мило торчащие ушки, протянув ободок с ними Аято в руки.       — Новинка. Специально сделано для рекламы издательского дома Яэ, как крупнейшего в Тейвате. Мы должны быть узнаваемы, не так ли, Аято-сан?       — Чудесно. Вы как всегда, невероятно хитры на выдумки, — Аято покрутил в руках ободок. Пушистые ушки так и хотелось пощупать, погладить, особенно, если бы они оказались на одной знакомой голове… — Не найдется ли у вас лишнего экземпляра?       — Что вы, для главы комиссии Ясиро найдется все.       Яэ Мико прошла за прилавок, достала коробочку, открыла, показывая точно такой же ободок.       — С вас три миллиона моры.       Аято нервно дернул бровью. Из чего же ободок сделан? Лисица шерсть из своего хвоста выдергивала для его создания?       — Мило… А не найдется ли у вас ободка со светлыми ушками?       — Он подстраивается под цвет волос носителя. Смотрите.       Не обманула, Аято надел, и на его глазах розовые ворсинки плавно поменяли цвет на голубую платину. С ушками отражение напоминало капризного ребенка, или, вернее, лисенка, поэтому Аято поскорее вернул ободок в коробочку. Попросил обвязать ее лентой.       — Что ж… Я возьму.       — Прошу. Приятного празднества Иродори, Камисато-сан.       — И вам, госпожа Гудзи. Не перенапрягайтесь.       Легкий разряд ее взгляда кольнул в затылок — довольный приобретением Аято не обернулся. На сегодня с него достаточно электричества.       В имении на удивление тихо, большинство служащих заняты делами, приглашениями, встречами, местами для размещения. Аято впервые почувствовал себя спокойно за долгое-долгое время. Закрытая, стремящаяся к вечности Инадзума, охота на Глаза Бога, безумие, творящееся в многочисленных кланах… А он всего лишь маленький человек, застрявший между бушующих стихий, и кому, как не ему, знать, насколько ценны минуты затишья. Минуты, в которые слышишь шуршание опадающих лепестков сакуры и любуешься тем, как нежно качает их ветер, прежде чем уложить на землю.       — С возвращением, вака-сама!       Тома встречал возле уже накрытого стола, от запаха свежих поджаренных угрей и вида только что слепленных онигири набегала слюна. Аято, подогнув ноги под себя, сел, спросил про Аяку, но, видимо, сестра тоже занята сопровождением иностранных гостей по Рито и вряд ли вернется к ужину.       — Что ж, ужинать одному довольно печально.       Тома сложил руки и собрался откланяться.       — Ты куда-то собрался?       — А ну… Вака-сама, мне еще надо навести порядок в ваших покоях…       Последнее время Тома избегал малейшего намека на разговор, не говоря уже о совместных играх в шахматы, как раньше. Не смотрел на Аято, а если и смотрел, то тут же отворачивался, едва пересекался взглядом. Подарок был приобретен не по прихоти, Аято хотел бы вернуть прежнее расположение своего верного помощника. Хотел бы избежать неловкости, что появлялась, стоило остаться наедине.       — Сядь и поужинай со мной. Тем более, у меня для тебя кое-что есть.       Аято вытащил из рукава коробочку, положил напротив себя, считай обязал Тому сесть, ведь не принимать подарки, тем более от старших по рангу, званию или возрасту, неприлично.       — Мне крайне неловко. Вы слишком уж часто стали меня баловать.       Легкая усмешка. Кажется, Тома послал камешек в его огород. Снисходительно улыбнувшись, Аято снял с рук перчатки и взялся за приборы.       — Не пойми неправильно. Ты вертишься, как белка в колесе, изо дня в день, у тебя толком нет времени ни на что, а ведь идет праздник… Инадзума впервые за долгое время засияла по-настоящему и стала готова принять гостей из других регионов. Уникальное событие. Должно же у тебя остаться хоть что-то в память о нем. Поэтому я и принес фирменный сувенир от Гудзи.       — От Гудзи-сама?! Ого… Даже немного страшно открывать.       Тома развязал ленточку, поднял крышку.       — Ч-что это?       — Как что? Ты разве не видишь?       — Вижу, но… Вака-сама, я не совсем улавливаю смысла вашего презента. Вы снова решили надо мной пошутить?       Аято уверенно покачал головой.       Разве что, совсем немного, из чистого, как слеза младенца, любопытства.       — Может, вы собирались порадовать Аяку? Или перепутали коробки?       — Ничуть. Примерь.       Взгляд Томы стоил больше трех миллионов моры: и разочарование, и радость, и подозрение сплелись воедино. Однако он послушно снял с головы свою «рогатую» повязку и надел розовые лисьи ушки, мгновенно поменявшие цвет на оттенок соломы в жаркий летний полдень. В сочетании со стремительно розовеющими щеками получалась поистине незабываемая картина. Тома чем-то напоминал сидящего за прилавком в чайном доме Таромару, не столь пушистого, но куда приветливее и гораздо симпатичнее.       Аято перестал есть. Залюбовался тем, как шевелились шерстинки на самых кончиках, как переливались от желтого к огненно-рыжему в свете заходящего за окном солнца.       — Ваш взгляд меня смущает, вака-сама.       — Тебе очень идет, Тома.       — Благодарю. Ценю ваше внимание.       — Не снимай, пока я не скажу.       — Эээ?! — Тома зарделся сильнее, опустил голову, и ушки тоже опустились. Сложно представить нечто более милое — до него хотелось скорее дотронуться, погладить, прижать. Словно наваждение накатывало. Аято прокашлялся, принялся за еду, стараясь занять руки хоть чем-нибудь, лишь бы не выдать странное желание.       — Не собираешься ужинать? Я же пригласил тебя за стол.       — Я, пока готовил, нахватался, если честно, — Тома почесал затылок и застыл, глядя на протянутый из набэ кусочек. Точно щенок, аккуратно потянулся, принюхался, посмотрел на Аято и только потом подхватил, забрал в рот. — Ммм… горяфо…       Аято подцепил палочками еще один.       — А теперь проползи под столом ко мне.       — Вака-сама, вы… — Тома возмутился, свел брови и стал лишь сильнее напоминать песика. Злого, недовольного и опасного песика. Только среди собак нет таких, что не поддаются дрессировке.       — В чем дело? Тебе сложно выполнить мою простую команду?       — Глупую команду. Почему я вообще должен ее выполнять?       — Может, потому что я пока еще твой хозяин, — Аято окунул мясо в соус. — Или ты уже не мой верный пес?       Тома оскалился, но послушно встал на четвереньки, прогнулся. Стоило прикупить у Гудзи пушистый хвост в комплекте, тогда вид был бы еще лучше. Ругаясь, без конца ударяясь о стол, Тома дополз, схватился за бедра, вынырнул, ткнувшись носом в низ живота. Поднял глаза. Шерсть на ушках стояла дыбом, казалось, еще секунда и он со злостью вгрызется в плоть, запачкает кровью белоснежный костюм, который сам же стирает чуть ли не каждый день.       — Не забывайте, что ваш пес наполовину волк, — произнес он и облизнул губы, прежде чем ухватиться за едва державшееся меж палочек лакомство.       Наглый.       И все же Аято потрепал его по волосам. Не удержался, сделал то, что хотел, как только приобрел для Томы этот подарок, — погладил и пощупал мягкие ушки. И встретился взглядом с томными, блестящими, словно свежая зелень под прозрачной водой, глазами       — Вака…сама… — Тома выпрыгнул из-под стола, навис, тяжело дыша. Осталось только язык высунуть и облизать с ног до головы, однако, он нашел ему более приятное применение. Аято приоткрыл рот, чуть подглядывал, как Тома, отдавшись чувствам, жадно хватался за губы. Целовал настойчиво, давил ладонью на грудь, заставляя прижаться спиной к стене, другой рукой прошелся по слоям одежды, точно по колоде карт, и забрался к самому козырю — коснулся нагой кожи. Аято вздрогнул, но не отпустил. И не останавливал, пока Тома не отлип сам, и, осознав, что сделал, не отбежал и не рухнул перед ним на колени.       — Простите, простите, вака-сама! Я не знаю, что на меня нашло… Я готов понести любое наказание. Простите, простите меня!       Аято коснулся своих губ, еще влажных и слегка припухших от укусов. Кто бы мог подумать, сколько страсти Тома держал в себе. Даже бледные щеки Аято заставил вспыхнуть, лицо горело, срочно нужна была прохладная вода. Вместо того, чтобы пойти и умыться, Аято налил себе ледяного сока фиалковой дыни из кувшина. Выпил залпом, свежесть пронеслась по телу вниз, а голова осталась такой же горячей и слегка одурманенной после затяжного поцелуя. Медленно поднявшись, он подошел к Томе, все еще прижимающему лоб к полу, поправил сбившийся ободок, провел по ушкам, дальше, по затылку и вдоль спины, пропуская собранные в хвост пряди сквозь пальцы.       — Любое наказание, говоришь. Пойдем в мои покои, обсудим, что же с тобой сделать. Но сначала я приму ванну.       Тома с готовностью поднялся, поклонился, еле слышно бросив:       — Будет сделано, — и через некоторое время дымящееся от пара одноместное офуро было готово. Сам же он преданно ждал за ширмой с полотенцем и халатом в руках.       Аято не стал подзывать, вымылся и вышел к нему, оставляя на полу мокрые следы. Ощущение воды на теле приносило прохладу вопреки пылающему в груди сердцу. Тома снова отвернулся, цветом лица слился с собственными одеждами. Аято забрал халат, набросил на плечи и опустился на футон. Оказывается, его верный пес успел здесь навести порядок по-быстрому, благовония разжег, теперь сидел в углу и ждал вердикт с опущенными ушками, направив их кончики в сторону Аято, словно оружие массового умилительно поражения. Разве можно его теперь наказывать? Но Аято был непреклонен. Даже наполовину волк обязан знать свое место.       — Подойди.       Не поднимаясь с колен, Тома подобрался, оказался напротив.       — Встань. И сними все, кроме сегодняшнего подарка.       Кровь отлила от его лица. Тома не посмел ослушаться, быстро отбросил в сторону пиджак, стянул футболку, штаны следом прокатились по ногам вниз. Замешкался, когда дело дошло трусов, причину и под тканью было отлично видно. Кое-как сняв их, Тома прикрыл стоящий член и зажмурился, будто ждал хлесткого удара, если не плетью, то словом.       Аято молчал. Нет ничего хуже для приговоренного, чем ожидание приговора.       — Вака-сама, вы прожжете во мне дыру.       — Жечь по твоей части, Тома, — Аято вытянул ногу, коснулся его руки, прижимавшей член к животу, напряженной, покрытой мурашками. — Я придумал тебе наказание. Докажи свою верность, песик. Вылизывай.       Ступня скользнула вверх по предплечью, Тома поймал ее и, ни секунды не раздумывая, прижался губами. Пришла очередь Аято покрываться мурашками. Язык Томы проталкивался между пальцев, с каждым прикосновением, с каждым пошлым хлюпающим звуком его пламя словно жгло Аято изнутри и поглощало, беспощадно поглощало, поднимаясь от низа живота к голове. Халат заметно приподнимался, пока поцелуи стремились к щиколотке, затем все ближе, к колену… Тома снова нарушал правила. Поднял хитрый взгляд и зажал острыми зубками кожу на внутренней стороне бедра.       Очень наглый песик.       Аято не заметил, как заигрался с ним.       Вскрикнув, прогнулся в спине, стоило почувствовать язык Томы, поднимающийся от мошонки к самому кончику, на котором застыла густая капля естественной смазки.       — Чшшш… Не заходи слишком далеко. Иначе не оставишь мне выбора.       Но тот словно специально продолжал, немного неловко, зато жадно и страстно, так, как присуще всем безумцам, сорвавшим Пиро Глаз Бога.       — Тома… я приказываю… а-ах… остановись…       На секунду он замер. Приемом, разученным в Сюмацубан, Аято вцепился в его плечи и перевернулся. Вскрикнуть Тома не успел, как оказался на футоне с зажатыми над головой руками и открытым, доступным телом.       — Я же просил, не перебарщивать. Ты не оставляешь мне выбора, непослушный пес.       Его стоящий член упирался меж ягодиц. Аято не стал спешить, потерся раз, другой, срывая стоны, похожие на скулеж. Тома умоляюще смотрел снизу, приподнимал бедра, пытался выбраться из хватки, ушки на его голове смешно подрагивали, щекотали.       — Вака-сама…       — В чем дело, Тома? — усмехнулся Аято. — Что-то не так?       Наказание касалось их обоих. Растягивать прелюдию, все равно что видеть перед собой желанное лакомство и не иметь возможности его забрать. Аято приподнимался, дразнил, наклоняясь к лицу, но не касаясь губ, медленно опускался и снова головка члена проходилась по попке, оставляя влажный след на коже. Тома разочарованно выдохнул, издав протяжный, негромкий вой.       — Вы слишком суровы, вака-сама…       — Я слишком мягок с тобой, Тома. Разве ты не заметил?       Он состроил удивленную мордашку, хотел ответить — не успело и слово вылететь из его рта, Аято, раздвинув ягодицы, опустился на его член, впустил его внутрь полностью, на всю длину и застыл, мелко дрожа. Боль в сочетании с эйфорией заполнила внутренности, заставила сжаться еще сильнее, провыть в унисон с Томой, моментально пристроившем освобоженные руки — схватившемся за Аято, как за собственное копье. На белой коже точно останутся синяки, хорошо их не будет видно под парадным кимоно.       Сладковатый аромат разлился по комнате. Аято было подумал, что без магии кицуне не обошлось, пурпурные молнии заискрили под закрытыми веками, но голова вмиг опустела, стоило белобрысому волчонку толкнуться глубже. Надавив на его плечи, Аято стал задавать темп сам. Здесь он хозяин положения, он главный дрессировщик, несмотря на то, что скачет на Томе, словно распутная девица из порта в Рито. Наклонившись к его налитым краской щекам, Аято хотел поцеловать. Вместо этого лишь мазнул губами по кончику носа. В груди нестерпимо горело, в паху закручивался узел, стягивая нервы все равно что стальную проволоку толщиною в волос. Аято чувствовал каждое колебание, даже как двигался воздух от частого дыхания Томы, как содрогались его мышцы, напряженные ничуть не меньше, как ворсинки с ушек становились торчком, ловили настроение своего носителя. Стоило кончикам его пальцев дотронуться, проволока внутри начинала вибрировать, щекоча нервы, все до единого, и Аято уже не мог держать стоны, рвущиеся наружу протяжной сладкой мелодией.       — Вака-сама, — шепот Томы раздавался над ухом, — вака-сама…       Аято зажал сильнее, упорно двигал бедрами. От хлюпающих звуков стыд подбирался к сердцу, и если бы не Тома, жаркий, сгоравший от нетерпения и страсти Тома, пришлось бы остановиться. Слова, замершие на кончике языка, превратились в набор звуков. Они могли понять друг друга и так, хватало взглядов, полубезумных, отчаянных… Тех самых, какими на мир смотрят одержимые люди. Безмолвно Аято ослабил путы, руки больше не удерживали Тому, и тот понял задумку сразу. Резко поднялся, прижал к себе и перевернулся. Аято приподнялся на четвереньках, выставил попку, взглянул из-за плеча, облизнул губы. Суть послания Тома уловил в момент, лег почти всем телом, вошел и сразу вдавил в футон, задал бешеный темп. Аято не успевал кричать, стоны застревали в горле. До того хорошо, что он весь открылся, поддался, даже пурпурные молнии не пугали, напротив, вспыхивали фейерверком вместе с искрившейся от избытка чувств, натянутой до предела нервной проволокой внутри. Взмокший лоб Томы прижимался к плечу, ворсинки с ушек касались шеи, возбуждая еще сильнее, если сильнее вообще можно было возбудить. Аято вцепился в футон. И все бы ничего, он бы продержался дольше, но хитрый блондинистый волчонок дотянулся своими лапками до члена, трущегося о простынь. Проволока внутри натянулась до предела и… порвалась. Аято вытянулся и зарычал одновременно с Томой до боли в горле.       Кончив, он едва устоял. Тома почти лежал на его спине, бурчал что-то бессвязное и безумно милое.       Полночи Аято не мог заснуть. Так и остались вдвоем на футоне, млели в объятиях друг друга. Тома пристроил голову на груди, закинул ногу. Ободок немного сполз набок, мягкие ушки лежали вместе… Он и вправду сопел под боком словно преданный и верный пес. Что бы Аято делал без него?.. Всякий раз становилось страшно, едва Тома упоминал Мондштадт. «Если я уеду, то только с вами, Вака-сама», — поклялся он однажды.       Теперь, когда Инадзума открыта, они на шаг ближе к исполнению этой мечты.       В благостных мыслях, представляя себе город свободы и Тому, всюду тянущего за собой, Аято понемногу засыпал.       Иродори подходил к концу, шла презентация картины последнего из Пяти Касэн. Аято стоял в стороне и наблюдал за празднеством, в шуме улицы не услышал бы шаги за спиной — лишь чутье и безошибочная интуиция помогли распознать подкравшуюся лисицу.       — Вы славно потрудились, Аято-сама. Вижу, крайне довольны результатом.       И впрямь, улыбку трудно было скрыть, ведь за одним из прилавков стоял Тома, жевал данго, говорил о чем-то с маленькой девочкой из Мондштадта. Тихий праздник для одного единственного сердца.       — Да, пожалуй. Давно не видел Инадзуму такой цветущей, — Аято вдохнул полной грудью и развернулся лицом к Яэ Мико. — Должен вас поблагодарить. Подарки из вашего издательского дома пришлись по вкусу.       — Благодарю. Приятно, что вы нашли время оценить наши старания. Как-никак, в каждую вещицу я вложила частичку собственной души и капельку магии. Можно сказать, они подстраиваются под сердце своего нового владельца.       — Почему-то я так и подумал, что без ваших «благословений» не обошлось.       Мико сощурилась, спрятала улыбку.       — Пустяки. Но ведь каков результат.       — Результат? — Аято не стал возражать. — Отличный. Претензий нет, одна безмерная благодарность, — не поворачиваясь, он опустил голову в небольшом поклоне. — Что ж, думаю, мой выход. Кажется, путешественник ищет меня.       — Не смею задерживать.       Аято спустился к площади, провожаемый широкой и хитрой лисьей улыбкой.