То, что называется домом

Невыносимая вонь стояла на всю двухкомнатную квартиру. По полу прихожей варварски волочили доселе неопознанное мелкогабаритное бездыханное тело. Схема старая: удар тупым предметом по затылку и пара ножевых. В носу застоялся привычный запах крови с нотками железа, мяса, гнили и безграничной печали на почве утраченной жизни. Хотелось помыться, хотелось смыть эту дрянь с себя, хотелось жить нормально. Нион очень боялся, что неупокоенные души будут сначала являться ему во снах, а потом и вовсе сведут с ума. В стенки черепной коробки билась мысль о том, что начало этому уже положено. Босые ноги зашаркали по ощутимо холодному полу в сторону ванной комнаты, где свет уже был включён и труп любезно уложен в ванну, алюминиевая поверхность которой встречала убиенного, волею случая касавшегося её своими бездвижными онемевшими пальцами, далеко не первым и вряд ли последним. – Что ты теперь будешь с ним делать? – произнесено больше с интонацией утверждения, отстранённо и устало. – А ты будто не знаешь. Алгоритм, так сказать, задан давно. Волосы сжечь, от костей избавиться, все дела... одежду постирать... – Ниен снова завёл этот сотню раз надоевший монолог, зевая так, будто занимался скучной рутиной, отсутствуя дома несколько дней. Нион лишь молча наблюдал. Привык. Проследил глазами за тем, как чужие когтистые пальцы аккуратно выуживают какие-то бумажки и мелкие деньги из карманов пиджака неизвестного лица, распластавшегося в ванной и неестественно запрокинувшего голову, которая, казалось, еле держалась на пару раз продырявленной шее. На синюшных губах отпечаталась тёмная давно свернувшаяся кровь. Он её литрами выплёвывал, когда ещё был жив. Нион, правда, не был уверен в том, он это или она, остановился на варианте "труп", так как в чужие документы, удостоверяющие личность, и носа совать не желал. Коточел не мог долго присутствовать при процессе подготовки тела к утилизации. В его голове до сих пор не было понимания того, что именно он чувствует по отношению к этому действу. Отвращение, страх или жалость были слишком громкими словами. Где-то в дальних уголках души до сих пор оставалась живой частица детского мировоззрения, отказывавшаяся верить в то, что под кожей у людей – месиво алого цвета и абсолютно ничего привлекательного и возвышенного. В однообразном течении жизни держаться на плаву Ниону помогали порой только отголоски инфантильности. Осточертело абсолютно все: через скрежет зубов улыбаться знакомым, через силу вставать по утрам. Не вызывал головной боли только вид одного и того же лица с недобрыми глазами и двумя полосочками усов на щеках, выведенных маркером. Окружающая действительность казалась вакуумом, поглощающим и следом разрушающим личность. – Помоги с этого жмурика ботинки снять. Он уже окоченеть совсем успел, – звук эхом отскакивал от стен ванной, заглушая противно громкое жужжание лампы. Пришлось выйти из транса и заставить собственные зрачки сфокусироваться. Вода с примесью ржавчины смоет всю грязь. По крайней мере, должна. Она поможет избавиться от кровавых разводов и трупного запаха, хотя сама пахнет примерно так же. Сможет ли она выбелить то, что ныне – не более, чем запятнанный комок нервов, – спорный вопрос. Хрустальный белый лебедь вдребезги разбился о могильную плиту, словно трофей бережно хранимую, но при этом не удостоенную ни портрета, ни даже гравировки с датой. В прокуренной квартирке с облезающими обоями холодно, как зимой, пусть на улице и разыгрывается красками летняя пора. Курят оба. Много, долго и упорно, как школьники, получившие пару мгновений свободы и наслаждающиеся всеми нюансами взросления. Тлеющие сигареты раньше тушили друг об друга. У одного на правом запястье до сих пор несколько ожогов осталось, у другого – на левом, для симметрии. Иногда это помогало проснуться, иногда без этого невозможно было заснуть. В квартиру посторонних не пускают. Друг друга узнают уже по шагам. Немногочисленные соседи безучастны, консьержка и не пыталась рыпаться. Было похоже на завершенный процесс медленного увядания. В подъезде все изрисовано, испещрено царапинами неизвестного происхождения, перила погнулись от чьих-то тяжёлых ботинок. Раскидистый клён во дворе стал дороже родной матери, за некоторыми его образ следовал на протяжении всей биографии. Он видел практически всё: большие чёрные пакеты, скрытое капюшоном лицо и возвращение в назначенное время после полуночи. Он слышал предсмертные вздохи и был свидетелем разведения костра, по своей первоначальной идее предназначавшегося для сжигания мусора. Он невольно подслушивал чужие тихие разговоры, разбавляемые запахами сигаретного дыма и бензина, стоящими в воздухе. А ещё сирени, кажется. От пристального наблюдения и духовного покровительства убежать было нельзя. А вот от закона – вполне. Напевая себе под нос Фрэнка Синатру вперемешку с придуманными на ходу частушками, Ниен расфасовывал товар по прозрачным пакетам. Сердце – в один, печень – в другой. Глазные яблоки оставил себе. Коту очень нравился зелёный цвет радужки. У них с Нионом не такие – у обоих чёрные, бездонные, даже зрачка не видать. Они были похожи во многом, это и объеденило однажды. Те же глаза, те же уши, разве что, разной формы, у обоих хвосты, вот только разной длины. Оба живут философией о том, что важно иметь возле себя кого-то похожего. Внутренне, внешне – по-всякому. Им уже не важно. Хорошие люди при деньгах покупали куски других людей задорого, и это даже звучало до абсурда странно. Как всегда говорил Ниен – "Хочешь жить – умей вертеться", для выживания все средства хороши. Нион молча соглашался с ним. Так они успокаивали самих себя и друг друга. Спасали друг друга от самобичевания и последующего забвения. – Ты знал, что соучастникам дают больший срок, дорогой? – шурша пакетами на крохотной кухне, кот с острыми ушами снова заговорил со своим сожителем в этой идиотской манере, словно был его великовозрастной женой. Нион от этого дурачества всегда нос воротил, показательно с головой зарываясь в какую-нибудь книгу, нахаляву притащенную с улицы, что сделал и в этот раз. Как правило, эти книги оказывались дрянного качества детективными романами, однако тот не жаловался и довольствовался тем, что имеет. В ванной теперь пахло химией. Сильной. Свою работу она выполнила как нельзя лучше, помогая замести следы. Не то, чтобы на эти следы вообще хоть кто-нибудь выходил, но перестраховаться стоило. А за окном мягкой синевой небосвода напоминал о себе рассвет. Недавно прошедший ливень оставил после себя столь отрадные сердцу запахи мокрого асфальта, озона в воздухе и всё той-же сирени, фиолетовой россыпью покачивающейся от ветра на небольшом кусте. Это было одно из тех мимолётных мгновений, когда Нион действительно чувствовал себя счастливым. Из раздумий его вывел звук шлёпающегося на столешницу куска мёртвой плоти. Другой момент, когда Нион ощущал искреннее и чистое счастье, нехватка которого остро ощущалась в повседневности, проходил всегда по похожему сценарию: пара дней в тишине и одиноком спокойствии, скрип двери посреди очередной бессонной ночи, без единого слова тяжело падающее рядом на простынь чужое тело, сию же секунду прижимающееся будто бы беспокойно и испуганно в поисках защиты, окровавленные после прикосновений к чужому лицу пальцы и ощущение странной теплоты на сердце после того, как в чужих глазах удаётся разглядеть собственное отражение. Следом – сон, сопровождаемый абсолютной пустотой. Никаких картинок, образов или чего-то подобного, только непроглядная темнота, не вызывающая, тем не менее, никакого страха. Волшебное завтра станет благословением и обязательно решит все проблемы. Завтра они выяснят, где один из них пропадал все три дня, завтра остатки тела сожгут, завтра некогда принадлежавшая этому человеку одежда будет висеть в старом деревянном шкафу, оставшемся от прошлых квартирантов, будут тихонько стоять в прихожей ботинки, прямо под висящей на стене иконой, прикрытые прошлогодней газетой, полной сводок о коррупции. Складывалось впечатление, будто вместе с двумя жителями квартиры на окраине всё вокруг тоже засыпает. Притихла даже моль в шкафу, из ржавого крана, кажется, больше не капает, и часы с советской гравировкой заглушили собственное тиканье. Это время, когда мечущееся естество обретало долгожданное умиротворение. Пусть в их двушке и было холодно, она была тем местом, что Ниен и Нион называли домом.