клубничное суфле.

– тебе стоит похудеть, лиам. суровый взгляд менеджера сверлит то только что распечатанные фото, то нескладного, словно острого мальчишку перед собой. лиам в шоке белёсыми ресницами хлопает. от удивления аж приоткрывает рот, во все глаза смотрит на сосредоточенное лицо напротив. нарочитая серьёзность только подстёгивает желание рассмеяться, а насупленные брови, так странно скорчившиеся на переносице – попросту верх уморы. – мне? похудеть? бросьте, да вы меня видели вообще.. – видел, – от шипящей, разгневанной интонации лиам недоумённо моргает. поначалу хочет вставить хоть слово, но несколько теряется от резкости в голосе. глядит снизу вверх едва ли не обиженно, но ничего высказать в ответ не может – отчего-то донельзя стыдно. будто провинился, честное слово. и ради чего нужно это устраивать? подумаешь, килограмм. мир ведь не схлопнется. – ты сильно располнел за последнее время. гормоны бушуют, разумеется, но тем не менее. следи за этим, попробуй сесть на диету, или что-то в этом роде. иначе, — учти, — заменить тебя труда не составит. ты не единственный такой. – да понял я, понял. постараюсь, не фырчи. на громкое “ следи за языком! ” лишь смеётся, рукой машет и моментально исчезает за дверью кабинета. тоже мне, похудеть. нашёл, что сказать ребёнку. с другой стороны.. не сказать, что лиаму так уж абсолютно всё равно на слова менеджера. конечно, он слишком наглый и позволяет себе резкости, но он всё такой же хороший специалист.. наверное. вряд ли профессионалы вообще могут так говорить с подчинёнными, да! грубо, и абсолютно бестактно. но, быть может, послушаться всё-таки нужно? тогда и менеджер доволен останется, а лиаму, собственно, от всего этого ничего и не будет. он, разумеется, слышал о том, что диеты изнуряют, но от них пока никто не умирал. так уж и быть. жалко, что сладости из рациона придётся временно исключить, но раз так желает его-величество-мсье-дюран.. ладно, он обязательно посмотрит, как там правильно худеть. честно-честно, только съест последнее клубничное суфле, пока сёстры до него не добрались. родители пропадают на работе слишком часто, поэтому то, что мама приготовила, ценится на вес золота. от увиденного глаза разбегаются. пестрящие яркими буквами баннеры с призывами моментально сбросить двадцать килограммов то и дело перекрывают друг друга. всё везде больно разное, понять и вынести какую-то информацию попросту невозможно. кто говорит, что кардиотренировки, — что это вообще такое? — лишь похудению вредят и наращивают мускулатуру, другие предлагают заниматься ими часами напролёт и каждый день. на каждое заявление находится десять голосов экспертов “ за ” и столько же “ против ”. никто не высказывание определённо чёткого мнения о том, что вообще делать нужно. предлагают только свои сверх-современные и низкокалорийные диеты с какими-то сомнительными нагрузками, от которых, по их словам, “ вес уйдёт, как бешеный ”. сами они бешеные. но вот, вроде, что-то поприличней. и тренировки, кажется, даже в рамках разумного... лицам до восемнадцати категорически не рекомендуется ввиду неустойчивого гормонального фона и быстрого роста? будто о спиртном говорят. к чёрту. все вокруг делают это же и не переживают, от ограниченного питания не случится ничего. – да ты же дольше недели не продержишься. на рассказ лиама о словах менеджера и абсолютно глупой диете, старшая сестра лишь бессовестно смеётся. облокачивается о стол, подпирает голову локтём, следит за тем, как братишка обиженно губы дует и смотрит упрямо в глаза. маленький, но строптивый просто до какого-то ужаса. такому если условие поставишь — убьётся, но выполнит, а после и напоминать тебе будет. фамильная черта, но в лиаме она проявляется просто до какого-то абсурда. ещё и возраст сказывается, вероятно. в пятнадцать любой человек постарается делать всё наперекор. без особой причины, просто потому что. – а вот и продержусь! юношеские глазки блестят недовольно, будто от слёз. он дуется, нарочно отодвигает стоящую тарелку с пастой, которую эос сделала для него. он чувствует, как организму требуется еда, но из каких-то глупых принципов сейчас только слушает урчание в животе, к еде не притрагиваясь. – так, ты мне это брось, – хмурится, двигает тарелку назад и вкладывает в тонкие пальцы вилку. лиам возмутиться пытается, однако под пристальным и суровым взглядом, — в такие моменты эос очень напоминала отца, — сдаётся моментально, и покорно кладёт в рот макароны, пережёвывая нехотя. – давай-давай. углеводы тоже важны. будешь выёживаться — рискуешь наработать себе проблем в организм. почитай на досуге как-то. – читал уже. и понял. такого со мной не повторится, насмотрелся страхов всяких. от увиденной цифры слышится разочарованный вздох и раздражённое топанье ногой в шерстяном тапке. в груди отчего-то накапливалась необъяснимая обида и тоска. ощущение, словно его предаёт крайне близкий друг — собственное тело. донельзя неприятно. пятьдесят семь килограммов с четвертью. ранее не такие уж важные, сейчас они ощущались на теле мёртвым грузом, что скинуть с себя хотелось. избавиться всеми возможными способами. только бы не вспоминать, прекратить уже наконец думать о них. он потерял в весе от силы пару сотен граммов за три недели. все усилия кажутся попросту мусором, выброшенным временем, которое можно было провести с удовольствием. конечно, он и не ожидал мгновенных результатов. постепенно, но морально настроился, принимал все поставленные условия. старался исправно тренироваться, даже когда спина адски болела, питался дробно и по рациону, а результата ни малейшего. над всеми его попытками сейчас будто в открытую смеются, прекрасно понимая, что маленький лиам им сделать ничего не может. в самом деле, что ты можешь? – бросить. вот возьму и брошу этот бред! но эос тогда окажется права в том, что у него духу на такое не хватило. а вот мсье дюран разве обрадуется? скорее накричит противно, опять заставит чувствовать себя пристыженно. да и потом.. вдруг действительно работать с ним перестанет? в том, что чужая угроза, до того казавшаяся абсурдом, может быть выполнена сейчас почему-то сомнений не возникало. ну уж нет. не для этого лиам старался два с лишним года, чтобы можно было так беспардонно его выкинуть. это звучит в душе даже не банальное упрямство, а разочарование в себе и желание доказать, что он способен добиться результатов и вновь вернуться к своей прежней.. красоте? поэтому вот уж нет. не дождётесь, не бросит, только станет сильнее в своём желании. он будет худым вновь, и никаких больше распрей с менеджером. хватит, доругался. стоит подумать о большем дефиците калорий. может быть пару раз в неделю без ужина? он всё равно перекусывает совсем немножко, так что чувства голода не прибавится. а ещё в пятнадцать любой человек донельзя восприимчив к критике своего внешнего вида. жаль, что мсье дюран так этого и не учёл. – это всё, чего тебе удалось достичь? он поправляет очки, громко вздыхает, смотрит на мнущегося в паре шагов лиама с откровенной неприязнью. не пытается даже скрыть эмоций. проходится взглядом от голых ступней до раскрасневшихся от стыда щёк, а после к цифре на весах, что явно неудовлетворительна. – послушай меня, – лиам пытается отодвинуться, когда к нему подходят слишком близко и к стене препирают. он даже пикнуть ничего не успел, что уж о ругательствах и возмущении говорить — обомлел, словно мышь, ощущая горячее дыхание на коже. ладони подрагивают, нервно потеют, пытаются ухватиться за край карманов пиджака, словно он спасёт от чего-то. лиам прячет глаза, однако мужская ладонь подхватывает за подбородок и заставляет прямо смотреть. ком в горле душит, а в ушах стучит кровь, словно от жары. уже не плохо — попросту дурно. сердце бьёт, словно сумасшедшее, от какого-то неясного, абсолютно животного страха внутри. – ты ведь хочешь работать со мной? хочешь быть моделью, в центре внимания? хочешь быть красивым? едва слышный, вкрадчивый голос лезет в голову, заполняет собой всё пространство и невозможно давит. заставляет чувствовать себя чем-то никчёмным, слабым, слишком слабым. – хочешь беспрепятственно вернуться к работе или дальше жиру набираться, пока тебя не заменят? – хочу, – мучительно сглатывает, к стене прижимается плотнее. ощущение чужого тела, горячего и противного тела что-то выворачивает внутри, вызывает рвотный рефлекс. слишком мерзко. что? что происходит? неужели он сделал что-то не так, почему мсье дюран смотрит с нескрываемой злобой, презрительно, будто на мусор? зачем исследует лиама под собой невозможно пристально, будто сжечь его глазами хочет? – уберите руки от меня, – неясно даже, как он смог это выдавить из себя, пусть запинаясь. речевой аппарат, казалось, давно атрофировался, являет собой в теле абсолютно бесполезную вещь. лиам выдыхает несколько тише, когда от него отстраняются. глядит с прежней опаской и шоком, машинально двигается дальше. в кабинете повисает тишина, которую даже неловкой назвать тяжело. она испуганная, напряжённая и растерянная, как и лиам сейчас. – я не намерен видеть тебя здесь, пока ты не добьёшься стоящих результатов. – прекратите разговаривать со мной в таком тоне. неужели смелости наконец набрался? а то стоял с ватными ногами и взглядом, как у побитого щенка. малолетний наблагодарный мерзавец. пусть скажет спасибо, что он до сих пор находится здесь. – я ведь уже сказал, – на этот раз голос мягче, почти нежный с ноткой едкой приторности, ничего общего с прежней резкостью и сталью в тоне, – мне лишь требуется, чтоб ты похудел. работать с клиентами, что выгоды мне не приносят, увы, не в моих интересах. ты волен выбирать себе другое место, пожалуйста. вот только.. кто тебя такого примет? дюран даже с некой усмешкой наблюдает, как тонкие ладони в кулаки сжимаются, в очевидном порыве раздражения, как зелёные глаза лиама медленно тускнеют и смотрят в пол обиженно. до чего же нежный мальчик, как выяснилось. тут таким не место. или он возьмёт себя в руки, или уйдёт самостоятельно. – светленький, черты лица нескладные. и это не говоря о том, что ты подросток, мелкий совсем. кому ты сдался? на твоё место желают сотни попасть, но ты вызываешь интерес. сможешь его удержать — отлично. не сможешь — расторгаю контракт, и накидаю тебе такое в портфолио на будущее, что мало не покажется. крепкие ладони вновь к острому подбородку лезут, слегка его приподнимая. однако на этот раз лиам не делает уже ничего — даже отодвинуться не старается. – я ведь не так уж много прошу, верно, лиам? неужели потерял счёт времени? как восемь вечера? – лиам, я дома! – снизу слышится голос только вернувшейся с университета эос, а он даже подняться с пола не может. он не чувствует ног, живота, рук. вообще ничего. его тело словно находится в бессознательном состоянии где-то отдельно. по лбу и лицу течёт пот. лиам пытается облизать губы, однако чувствует только солоноватый привкус и потрескавшуюся кожу под языком. дрожащие пальцы тянутся к стакану рядом цепляются за скользкое стекло. ледяная вода попадает мимо рта, слегка обливает щёки и заставляет поперхнуться, только лиам прекратить не может пить – в горле невозможно сухо. плохо. до чёртиков, до кругов перед глазами и хрипов в голосе. делать тренировки одну за другой почти без перерыва и на голодный желудок было слишком плохой идеей. откровенно говоря, лиам и сам не понимает, как держался столько, а свалился без сил только спустя часа три нагрузок. он так и не поужинал, и даже не заметил этого. а ведь в последний раз ел что-то лишь.. утром? – ты в порядке? за стуком собственного сердца и полной несуразицей в голове он даже не слышит, как сестра подошла. эос опирается о дверной косяк, смотрит пристально и обеспокоенно, однако пытается коротко улыбнуться, когда замечает вымученную ухмылку на лице. лиам казался довольным, однако вымотанным до состояния трупа. – в полном, – голос хриплый и осевший. он пытается приподняться, однако в ту же секунду мёртвым грузом на пол падает. лиам морщится, едва слышно скулит от боли и тяжело вдыхает и выдыхает, будто раненый пёс. вторая попытка подняться, спустя секунд десять тоже не увенчалась успехом. эос подходит чуть ближе, даёт о себя опереться, пыхтит от напряжения, — братец-то младше на четыре года, вот только совсем не маленький, — и в итоге, пусть с трудом, но лиаму встать удаётся. – давай уложу.. – нет, не надо. сможешь до ванны довести? – это уж как попросишь. пара минут, очень много тяжёлых вздохов и болезненных стонов, и лиам, наконец, падает в ванную, прямо в одежде. ноги перестали держать уже давно, так что единственное, что давало ему не упасть — затёкшее плечо эос. – теперь может внятно объяснишь, что с тобой? – потренировался немного. совсем не заметил, сколько времени прошло. – и чего тебя вдруг на такие спортивные подвиги потянуло, умник. ты ел хоть? – долгое молчание, – лиам? – конечно. он клянётся, что вырвет язык сам себе за абсолютно бессовестную ложь сестре. отчего-то ругани по поводу еды он боится сейчас донельзя. ведь если скажет правду, что даже мысли об обеде у него не было, эос расстроится. начнёт ругать его, потом опять будет думать, что не может помочь родителям и грустить из-за этого начнёт. а потом скажет поесть, или хуже того — заставит. ни за что. ни в коем случае нельзя. но почему? что тут такого? ты же должен питаться, в самом деле, иначе можно просто умереть. конечно, питаться нужно. и он будет, обязательно. но не сейчас. – а почему в холодильнике всё как было, так и лежит? – я с одноклассниками ходил в кафе, меня позвали. и в этот момент лиам начинает ненавидеть себя и свои слова. не звали его никуда. да и никто. в классе максимум задирали, смотрели раздражённо. он не вписывался к ним. может, если бы чаще проводил время не на съемках, а в школе, стал бы чувствовать себя увереннее там? какая-то противная сила внутри заставляет врать, а после сама ехидно над ним посмеивается, обзывая бесстыдником и уродом. он правда не понимает, откуда она берётся, откуда берётся этот всесжигающий стыд за себя, за то, что он делает, за то, что он есть. – правда-правда? – на еле заметный кивок эос улыбается, словно малое дитё, смеётся и тянется к брату обнять, однако моментально недовольное шипение слышит – тело оголилось в один сплошной нерв. – я очень за тебя рада. наконец-то тебе удалось наладить хоть с кем-то контакт. ну всё, всё, давай, надеюсь хоть душ включить сможешь.. тебе греть еду? мама вчера пришла пораньше и сделала лазанью. – не надо. спасибо, что дотащила. по щекам медленно сползают слёзы. одна, две, три, они стекают бесконечным градом по бледной коже, мешаются со слюной во рту и капают на футболку. лиам кусает подушку, в слепой надежде, что это поможет. от ощущения заполненности рта тканью лицо кривится, сейчас просто вырвет. он пытался себя успокоить. он правда старался не плакать. и дыхание задерживал, и воду пил, и дрожащими ладонями закидывал в рот таблетки успокоительного. как они оказались у него в комнате? сам принёс? когда? почему не помнит? и почему никто не сказал, что ничего не есть всего день будет настолько больно? лиам отпихивает подушку, дышит всей грудью, сворачивается в подрагивающий клубок и запихивает в рот ладонь. живот словно режут на части без наркоза. любая попытка сдвинуться на миллиметр заканчивается утробным урчанием и судорожными вздохами. внутри тела что-то пульсирует, готовое безжалостно сожрать лиама изнутри. оно царапается своими клешнями, его действия отдаются дрожью по телу. оно делает больно. – тише-тише.. ну что ты, что ты.. лиам шепчет сам себе. осторожно поглаживает всё тело, почти невесомо. не может выдавить из себя что-то внятное, только продолжает болтать усталый бред. селена делала так, когда он болел. приходила, садилась рядом, вытирала ему слёзы, а так как говорить хорошо не могла, только гулко бормотала, очень тихо и нежно, твердила, что всё будет в порядке. тогда это помогало. а сейчас, отчего-то, нет. становится лишь хуже. он давится рыданиями, захлёбывается, вытирает рукавом текущий нос и продолжает плакать. навзрыд, очень громко, как мальчишка, кем он, по сути своей, и является. ты же всегда был сильным, лиам. всегда мог справиться с трудностями. почему сейчас не так? почему продолжаешь бесполезно плакать? но ведь это не бесполезно. тебе плохо, ты плачешь. такое же нормально?.. или всё-таки нет? на дрожащих ногах он ступает по холодному полу, держится за стену и едва заметными шагами идёт к кухне. на лестнице спотыкается, едва не скатывается вниз, но только разбивает себе колени. по голени кровь медленно стекает, бежит по ступням и на пол, оставляя за собой след из алых капель. лиам продолжает плакать, пока запихивает в себя чёртов кусок торта. ему дурно, его сейчас стошнит, но делать это он продолжает. лучше не становится. мерзко, мерзко от себя, от того, что не продержался, от слишком приторного крема и фруктов. даже не может заставить себя проглотить этот кусок — кое-как подцепил салфетку и выплюнул всё. нужно отвлечься. нужно отвлечься и прийти в себя. если разговоры с самим собой не помогают, может, чужая речь легче сделает? по телевизору шла реклама средств для похудения. – таким образом, в данном уравнении решение будет всего одно.. тяжело дышать. из лёгких будто выкачали весь воздух. голос учителя отдаётся в голове, будто стучит внутри, заполняет собой полностью. в рубашке становится влажно, неуютно. до того сидевшая свободно, сейчас она сковывает тело, липнет к нему, ощущается неподъемным грузом. она словно приросла к коже и палит всё, невидимыми ожогами остаётся. хочется стянуть её подальше, дать телу дышать, но даже верхние пуговицы не даются. не расстёгиваются в подрагивающих пальцах, ускользают и душат, душат, всеми силами запахивают ворот рубашки плотнее. отчего-то страшно. лиам хватается руками за ткань брюк, сжимает их в ладонях. зрачки бегают по классу в попытке зацепиться за что-то яркое взглядом, отвлечься на это, однако их моментально застилает мутная пелена, сквозь которую не видно ничего. голоса детей мешаются с учительским, но всё это перекрывает гулкий, трескучий шёпот разума. разобрать слов не удаётся никак — хочется только, чтоб это прекратилось. но голоса не утихают. лиам даже не заметил, что другие ученики говорить перестали. всё внимание занимал неясный гомон в голове, что становился громче с каждой секундой. откуда-то изнутри поднимается ощутимое беспокойство. тело лиама крючится, он морщится и хватается за парту, словно та даст ему какую-то опору. со стола скатывается ручка, но он даже не пытается поднять её. взгляд завис, губы покусаны. сам лиам замер. только ноги дрожат, а мерный стук каблуков туфель о ножки стула заставляет обратить внимание на что-то кроме голосов в голове. – ты в порядке? – херв, сидящий рядом, пинает локтём под бок, глядит на резко побледневшее скуластое лицо слишком внимательно. лиам всё ещё не отвлекается. в одну точку уставился, даже не осознаёт толком, что его зовут. из прострации его выдернули слишком резко. следующим воспоминанием в голове было то. как учитель трясёт его за плечи и кричит в паре сантиметров от лица, спрашивая, что с ним и нужна ли помощь. – простите, я.. повсюду взгляды. сочувственные, тревожные, презрительные. следят так пристально, что аж тошно. они наблюдают, они ждут того, что он оплошает, что сдастся и дальше будет таким отвратительным. они смеются. все они смотрят на тебя. все смотрят. всесмотрятнатебявсесмотрятнатебявсесмотрятнатебя. дальше был запах нашатырного спирта в медпункте, щебечущая над ним медсестра и классный руководитель, грызущий ногти от волнения. больше ничего вспомнить не удаётся. эпизод попросту стерелся из памяти, и только какие-то отголоски вызывали боль в сердце. всё. – я просто не выспался, не обращайте внимания. у меня всегда так. да, со мной действительно всё хорошо. можно домой? третий стакан тёплой воды с горчащим привкусом. четвёртого он не выдержит — выплюнет эту дрянь к чёрту. по крайней мере, клянется себе в этом. на деле только послушно продолжает пить. на этикетке он прочёл, что это слабительное помогает хорошо, мало этого – заживляет всё. больше не будет тяжело ходить в туалет? от жёсткой боли внутри всё выворачивает, давит очень сильно, едва ли ноги не подкашивает. лиам касается низа живота — плотный и твёрдый. будто вместо внутренних органов туда поместили камни. он уже не понимает, в чём дело. он ведь не ел. правда на ел, уже достаточно долго. конечно, лиам уже прошерстил всё, что мог, несколько раз видел, что запоры возникают от голодовок. но ведь он не голодает? раздаётся невнятный скулёж. потом слышатся неуверенные, медленные, очень тяжёлые шаги, словно к ногам привязаны гири. взгляд смазывается, всё в тумане, хотя казалось до того, что он сидит дома. оказалось, что скулит сам лиам. и переступает по внезапно плывущему куда-то полу, кутается в тонкую кофту, прячась от холода и гладит живот в слепой надежде, что это может как-то помочь. в руках вновь и вновь оказывается пачка глицериновых свечей. на ней видно чётко написанное “ не следует прибегать к систематическому использованию данного лечебного средства ”, но лиам продолжает разрывать дрожащими пальцами фольгу. он покорно ждёт. пять минут, семь, десять, пятнадцать. посидеть не удаётся – внизу моментально начинает неприятно жечь, а встать лиам не может вовсе. перед глазами отрывками мелькает кажется, в последнее время он стал слишком многое забывать. какое-то странное ощущение. вот идёшь ты, идёшь себе, а потом чёрное пятно вместо привычного вида и ты уже в совершенно другом месте. а как попал туда, и что было до того — не вспомнишь. на туалетной бумаге остаётся только след из крови. – ну и запустил же ты себя. мсье дюран недовольно цыкает языком, отвлекается на фигуру в проходе. смотрит, как на мусор, если не хуже. брезгает подойти даже, поэтому останавливается в паре шагов. волосы лиама уже не такие густые, и, кажется, поседели – выцвели совсем. губы покусаны и нещадно разорваны, будто по ним ножом прошлись. под глазами мешки, всюду под тонкой кожей проступают вены — синими паутинками обволакивают и устремляются вниз, к тонкой шее, дальше по костлявым рукам и плечам. во взгляде уже нет ничего. его трудно назвать безжизненным. он только пустой. абсолютно, ни эмоции, ни малейшего проблеска, ничего. зрачки продолжают послушно двигаться, следят за всем, но информации не распознают. мира больше не существует, света не существует для них, ничего не осталось. кажется, что кто-то насильно взором управляет — в противном случае зрачки бы просто пропали, обнажив бельмо и ничего больше. – и тебе никто ничего не сказал за такое? – родители редко дома бывают, а сёстры уехали. лиам изжил себя. медленно, постепенно, даже нехотя, но варился сам в себе. выкипятил все соки, оставив только скелет и тонкую оболочку. искоренил энтузиазм и амбиции, сосредоточившись на конечной цели жизни, так ему казалось. позволил всепроникающей дряни раствориться в теле, с дрожащих ног до головы проглотить, ничего не выплюнув. исчез, как личность, зато добился желаемого. он перестал думать о том, что делает. о том, что не всё пойдёт истощённому организму на пользу. о том, что к себе безжалостен абсолютно и не начинал размышлять. разумные границы стёрлись, больше по сосудам лилась не кровь, а жидкий страх. ничего от разума и прежнего толка не осталось, по одной простой причине. – мне не нужна модель, что не умеет отстаивать своё мнение. до сегодняшнего дня лиам часто забывал, что с ним происходило последнее время. сегодня ловит каждое слово. они высекаются буквами по мозгу, врезаются в корку головы, выжигаются внутри. спаляют, спаляют без остатка. слова уже никуда не денутся, нет. ни за что. они впечатываются в остатках души навсегда. рвут ошмётки внутри, собирают и снова рвут, глумясь. терзают сердце зубами, глотку процарапывают. – я до последнего ожидал, что ты одумаешься и поймёшь. кто же мог подумать, что ты окажешься таким чувствительным? даже обидно. а ведь были на тебя большие планы, ты правда мог стать знаменитым. но, как видишь, судьба слабакам не улыбается. и будь уж добр, не привлекай меня к этой твоей ситуации с похудением. вроде как у тебя должно было быть достаточно мозгов, чтобы остановиться вовремя и оспорить меня. – я красивый? он даже не слушал. мсье дюран морщится от такого прямого взгляда снизу вверх. кажется оскорблённым, когда приподнимает подбородок лиама. – нет. себя видел вообще? – снова проверка на прочность. – я урод? это остаётся без ответа. руки от его лица дёргают, презрительно встряхивая, словно коснулись собачьего дерьма. на лиама смотрят неприязненно. он противный. он мерзкий. он ничего не стоит. – ответьте мне. – уходи отсюда. в конце недели мы расторгнем договор, а сейчас мне не до тебя.. серафин! проходи, пожалуйста. мимо прошагивает попросту бесподобный юноша. курчавые тёмные волосы, наивный взгляд, нежные черты и бледная кожа. смотрит на лиама с непонятной жалостью и растерянно. он не понимает, что такое создание тут забыло. они сталкиваются взглядами. лиам наблюдает, как юноша стесняется. краснеет, неловко отводит глаза и делает всё, только бы в измотанное лицо не смотреть. он красивый. гораздо красивее. я урод. наконечник зубной щётки в рвоте, на губах тянется ниточка слюны, а во рту горький привкус. да, я урод. лиам пинает свои ноги, ребра, грудь. избивает себя, оставляя синяки, словно от этого уйдёт вес. цифра на весах давно перевалила за сорок семь. самый настоящий. тело давно перестало воспринимать твёрдую пищу. он моментально выплёвывает её на стол. каши вязнут во рту, мешаются с тошнотворным запахом внутри, и проглатываются насильно. мерзкий, никчёмный, некрасивый урод. школьный врач смотрит на цифру на весах шокированно. без сомнений задирает рубашку, трогает впалые рёбра. и сама дёргается, когда лиам от неё отшатывается. шепчет что-то невнятное, едва не плачет. ты омерзителен. мама тоже плачет в кабинете психиатра. почему она плачет? разве он поступал так плохо? быть красивым это плохо? и папа смотрит виновато на него. неужели так стыдится мерзости лиама? тебе лучше не жить. ноги начинают отказывать. в больнице ему уже мало чем могут помочь.