о манге и шпионаже

На дворе стоял тёплый май 1951 года. В прихожей освещённой лучами заходящего солнца небольшой квартиры стоял мальчишка лет семнадцати на вид, накручивая на палец провод от телефона и сжимая в тонких бледных пальцах трубку, из которой доносилось протяжные гудки. От невозможности ходить по комнате, почти что привязанный к стене длиной провода, он глядел на завешенное тонкой занавеской окно на кухне, комнаты, которую от прихожей отделял всего лишь маленький прямой коридорчик, и легонько постукивал по белому пластику телефонной трубки, воспроизводя одному ему известную мелодию. — Да? — раздался наконец на том конце провода негромкий мелодичный голос. — Добрый день, — намеренно официально поприветствовал собеседницу Владивосток и почти физически ощутил, как Южно-Сахалинск на том конце провода замерла, навострив ушки, — звоню насчёт вашего тоннеля – Хабаровск жалуется на то, что у него уже вовсю идёт строительство, работа кипит, а у вас движется со скоростью черепахи. Это не дело. — Я понимаю, — кивнула самой себе Южно-Сахалинск и слегка улыбнулась. – когда же он сам мне позвонит? — Дня через два-три, в крайнем случае четыре. В последние дни он сильно занят, так что я думаю, что он выкроит на это время только ближе к семи часам вечера... По крайней мере, он сам об этом говорил. — Поняла. Тогда буду ждать звонка от Леонида, — имена Хабаровска и Владивостока до сих пор были труднопроизносимыми для неё из-за наличия в них буквы «л», потому первое из её уст звучало приблизительно как «Рионид», а на втором она и вовсе из раза в раз спотыкалась, из-за чего уже через несколько дней после начала общения Владивосток предложил сократить «Владимир» до простого «Вова». Так она и поступила, — и вашего с ним приезда. Его ведь не перенесли? В пятницу? — Да. — Володя взглянул на часы, — Тогда до встречи? — До встречи! — бодро попрощалась Южно-Сахалинск и положила трубку, быстро делая заметки в лежащей на тумбочке тетрадке для записей. Сказал бы ей кто ещё лет пять назад, что она, подражая шпионам, будет говорить шифровками, да ещё и не ради сохранения какой-то информации планетарного (или, как минимум, континентального) масштаба, она бы точно не поверила. А ведь это действительно было так – Володя передал ей зашифрованное сообщение. Вся эта история началась чуть больше года назад, когда Володя однажды наведался к ней домой и, опасливо втягивая голову в шею, показал ей своё самое ценное сокровище – несколько маленьких, распечатанных на тонкой газетной бумаге японских журналов, несколько страниц в которых занимали чёрно-белые фреймы какой-то манги. — На японском, — рассеянно кивнул он Юке, когда та взяла один из журналов и стала осторожно перелистывать страницы, вчитываясь в текст, — я тут ничего не понимаю совсем, а интересно ведь... Можешь перевести, пожалуйста? — А вдруг узнают? — опасливо спросила девочка, оторвав взгляд от страниц и посмотрев на Володю. Она не спрашивала, откуда он это достал, понимая, что история эта наверняка пусть и увлекательна, но вряд ли обошлась без нарушения писанных и неписанных правил. Под «узнают» она имела ввиду тех на редкость доставучих людей, занимающих должности её мэра и губернатора недавно образованной Сахалинской области – с тех самых пор, когда Карафуто был окончательно присоединён к Советскому Союзу, а часть японского населения была вывезена, люди во главе её региона зорко следили за тем, чтобы она сократила количество японских слов в своей речи до минимума и общалась исключительно на русском. Это вызывало проблемы, особенно на первых порах, когда она путалась в словах, а из-за акцента некоторые совсем её не понимали, но она достаточно быстро адаптировалась к этому, во многом благодаря погружению в языковую среду, в том числе в кругу семьи – Оодомари, например, всё ещё достаточно хорошо помнила русский язык, а её братья и сёстры с севера и вовсе говорили только на нём (после прекращения пятилетней оккупации севера острова многие постарались как можно скорее забыть японский и теперь из принципа не говорили на нём, даже если понимали хотя бы обрывки речи). — Если ты про японский, то не узнают, обещаю. Ты не будешь это писать и хранить, просто говори мне перевод, и всё! — энтузиазму Владивостока можно было только позавидовать. Глядя в его горящие глаза, Южно-Сахалинск недоумевала – куда делась его нерешительность? Должно быть, она меркнет перед перспективой узнать что-то интересное ему. Чудно́й. Немного поколебавшись, Юка кивнула и хлопнула по стулу рядом с ней. Поняв намёк, Володя плюхнулся на это место и уставил внимательный взор на страницы. — Хорошо... — неуверенно выдохнула девочка и ткнула пальцем на квадратик с текстом в верхнем правом углу первой страницы, — вот тут, кажется, сказано... **" На вторую их встречу, спустя несколько недель, помимо газет Володя принёс с собой карандаш и тетрадь. — Ходят слухи, что меня хотят закрыть для иностранцев! — затараторил он с порога, сразу после короткого приветствия, — Это... Это усложнит поиск новых номеров и создаст небольшую опасность, ибо я не знаю, как они отреагируют на это, если вдруг узнают, но... но я готов рискнуть. И если готова и ты, то... — Готова, — спокойно кивнула Юка. Их взгляды встретились, и она закрыла глаза на несколько секунд, показывая этим свою уверенность. Удивительная перемена – при прошлой встрече они были в абсолютно противоположном настроении. Кажется, вся уверенность с Володи переползла на неё. — Хорошо. — ослепительно улыбнулся Владивосток (девочка поймала себя на мысли, что у него очень милая улыбка), а потом протянул ей тетрадь, открытую на исписанной наполовину странице, — Тогда давай будем назначать встречи заранее? По телефону. Я тут несколько идей набросал... Надеюсь, ты понимаешь пропись? — Юка подняла на него вопросительный взгляд (она не знала значение слова «пропись»), отчего он сконфузился, — Пропись это... Это... Вот, смотри! — он быстро написал две большие буквы «а» и «б». — Вот это печатные буквы, — рядом с ними появились такие же буквы, но уже прописью. — а вот это то, о чём я говорю. Южно-Сахалинск понимающе улыбнулась. — Arigatō, — пробормотала она и принялась читать то, что он написал. Почерк у него красивый, округлый и разборчивый – она даже засмотрелась на красивый хвостик у буквы «б». — Ты же сказала «спасибо», да?.. — спросил Володя, хлопая горящими глазами. — Да, ты угадал! — прощебетала она и хлопнула в ладоши, а Владивосток улыбнулся с такой гордостью, будто он только что самолично перевёл на русский всё собрание сочинений Куникиды Доппо, а не одно слово. *** Годы репрессий Владивосток переживал достаточно тяжело – земли, на которых он жил, повидали много боли и слёз невинных людей, несправедливо осуждённых и сосланных к нему. С тех пор он не мог избавиться от паранойи и вечного страха, что однажды кто-то придёт за ним, потому телефонам он не особо доверял – вдруг однажды их решат прослушать? За самого себя Володя не мог не переживать, конечно, а тут ещё и дополнительный страх за Юку, которая могла бы привлечь к себе излишнее внимание из-за его авантюры, во время, когда она и без того была под внимательным надзором и вечным подозрением во всём на свете. Именно так и родился их шифр – простой в исполнении, но не бросающийся в глаза (верней, в уши) тем, кто, в теории, мог бы прослушивать их речь. Первым всегда шло приветствие, причём не привычное «привет», которое они использовали тогда, когда не шифровались, а чуть более официальное «добрый день», которое у них было своеобразным сигналом: «слушай внимательно, передаю послание». Потом всегда шёл короткий рассказ с упоминанием кого-то из их компании – либо Благовещенска, либо Хабаровска. Если упоминалась первая, то тот, кому адресовывалось сообщение, сразу понимал: «всё отменяется, встречи по каким-либо причинам не будет, можно не готовиться и не ждать»; если второй, то это всегда было «встреча в силе, сейчас сообщу время, чтобы ты знал или знала, на сколько рассчитывать». Следом должно было следовать любое число. Не было важно, в контексте чего его произносили, — можно было сказать про количество дней до какого-то события или яблок в корзине, про число в календаре или номер машины, на котором кто-то поедет, – это всегда значило только количество часов, которое у них предположительно было. К примеру, «дня через два-три, в крайнем случае четыре» значило то, что на перевод у них было аж целых два-три, или, в лучшем случае, даже четыре часа. В конце получатель послания должен был задать любой вопрос – это значило «принято, понято». На этом звонок заканчивался. Такая нехитрая шифровка казалась им очень надёжной в силу своей неприметности, потому они чувствовали себя гораздо увереннее и спокойнее. В конце то концов, каков в принципе шанс того, что их прослушивают? Володя не был до конца уверен, что это вообще возможно – он слышал о том, что ещё лет десять назад кто-то перехватывал чьи-то телефонные звонки, но это не только казалось ему чем-то очень-очень сложным, но и исключительным. Зачем кому-то на постоянной основе прослушивать его? Однако, учитывая уровень недоверия руководства к Юке, он не мог не думать о том, что её вполне могли подозревать в связи с кем-то из японских городов, а, зная подозрительность Москвы (кажется, он совсем уже помешался на теме поиска врагов...) и людей вокруг него, идея шифроваться переставала казаться чем-то бредовым. Лучше ведь быть осторожнее, чем навлечь на себя беду, да? Так они и жили, приезжая друг к другу раз в несколько недель, а то и месяцев – как только Володя находил достаточно новых выпусков. Они старались собирать определённые истории, чтобы знать, чем всё закончится для персонажей, однако иногда некоторые страницы были оторваны, а целые главы просто терялись, из-за чего они порой пропускали важные для сюжета сцены и вынуждены были придумывать их самим, что, по правде, было даже весело. В какой-то момент Юка стала говорить на причудливой смеси русского и японского, просто вставляя в речь слова, которые часто встречались им на страницах комиксов, а Володя, даже не зная перевод, догадывался о их значении по контексту. Таким образом они оба подтягивали друг другу знание языков – для Юки перевод с японского на русский был серьёзной тренировкой, да и само общение, конечно, помогало улучшить произношение и узнать новые слова. Иногда им попадались какие-то моменты или фразы, контекст которых был понятен только жителям Японии. Тогда Юка подскакивала с места и шагала по комнате, пытаясь в лицах объяснить, о чём именно идёт речь и почему это так важно, и со стороны это казалось достаточно уморительным, должно быть, потому что в итоге оба в конце неизменно начинали хихикать. Эти двое, проводящие часы тут, вдвоём, даже и подумать не могут, что это не вечно – однажды наступит день, когда Владивосток будет открыт для иностранцев, страны, частью которой они являлись, не станет вовсе, железный занавес будет, наконец, убран, и они оба смогут совсем без страха в открытую говорить о том, что им нравится. Но случится это потом, спустя десятилетия. Сейчас же на дворе 1951-ый год, и они всё ещё сидят на ковре дома у Володи, по кусочкам переводя захватившие их разум истории.