From flame to ashes

      — Брат!..       Хуайсан, глотая слёзы, испуганно смотрел на беснующегося Не Минцзюэ. Он сделал было шаг, но Цзинь Гуанъяо поймал его за локоть, удерживая.       — А-Сан, стой! Боюсь, старший брат никого сейчас не узнаёт. Это может быть опасно…       Хуайсан выглядел таким растерянным и, кажется, вовсе не понимал, что ему говорят.       — О чём ты? Это же брат! Он никогда не навредит мне. Да, он может злиться, ругаться, кричать, даже сжёг мои веера и картины, но он никогда…       Его слова были прерваны мерзким хрустяще-чавкающим звуком, с которым сабля врубается в кости и плоть. Гуанъяо тут же попытался заставить Хуайсана отвернуться или загородить ему жуткое зрелище, но тот всё равно успел увидеть оседающего на землю адепта с перекошенным предсмертной судорогой лицом.       — Брат! — младший Не с неожиданной прытью вывернулся из чужой хватки и бросился к беснующемуся Минцзюэ.       Гуанъяо попытался поймать его, но не успел ни шевельнуться, ни звука издать, как воздух прорезал болезненный вскрик. Хуайсан прижал к груди руку, зажимая рану, и отчаянно продолжал звать Минцзюэ в безумной надежде, что тот услышит. И к всеобщему удивлению старший Не действительно вздрогнул, остановился и медленно обернулся, словно начиная его узнавать.       — Брат, это я, опусти саблю, это я! — воскликнул Хуайсан, улыбаясь сквозь слёзы, когда на его слова появилась хоть какая-то реакция.       Искривлённые в оскале губы главы Не дрогнули и шевельнулись, словно он пытался что-то сказать. Минцзюэ сделал шаг вперёд, покачнулся и рухнул на колени, медленно заваливаясь на бок. Его взгляд был устремлён куда-то за спину Хуайсану, туда, где стоял Цзинь Гуанъяо. Взгляд, в котором больше не было жизни…       Незнайка медленно опустился рядом, осторожно касаясь плеча старшего брата, словно боялся разбудить. Страх и неверие в его глазах постепенно сменялись осознанием и ужасом…       — А-Сан! — Гуанъяо подбежал к нему, приобнимая за плечи. — Ты цел?       Хуайсан никак не отреагировал. Он слышал голоса, но не различал слов, словно говорили где-то далеко-далеко. А близко было лишь тело брата. Брата, чьё присутствие в его жизни всегда казалось чем-то незыблемым, неизменным. Брата, который всегда бранил его, но и всегда защищал. Который был строг, но справедлив. Вспыльчив, но заботлив.       Брата, который умер двадцать ударов сердца назад.       — А-Яо, — к ним подошёл Сичэнь. Он был непривычно бледен, и голос звучал как-то странно сипло. — Как вы?       Гуанъяо вздохнул, обнимая Хуайсана и прижимая к себе.       — Всё в порядке, брат, — тихо сказал он. — Рана незначительная, всего лишь неглубокий порез. Я… займусь похоронами.       Его слова потонули в срывающемся крике.

***

      Дни превратились в бесконечную пытку. Непрерывный поток лиц, и все от него что-то хотели, а Хуайсан хотел лишь остаться один, оплакать брата и забыться. Но поток всё не прерывался… Лживые улыбки, фальшивые слова сочувствия, злые шепотки за спиной. Они наивно полагали, что он ничего не видит, не слышит, не понимает, что он слишком глуп — но они ошибались. Хотелось накричать на них, выдворить всех вон, но Хуайсан терпел. Впервые в жизни стискивал зубы, глотал отчаяние боль и пытался сдержать слёзы. Последнее удавалось далеко не всегда…       Наверное, он бы сошёл с ума, если бы не Цзинь Гуанъяо. Утонул бы в своём горе и весь клан потопил бы вместе с собой. Но Яо-гэгэ всё время был рядом и помогал, полностью взяв на себя заботы о похоронах и умудряясь справляться с делами одновременно двух кланов. Когда он был рядом, Хуайсану было даже немного легче общаться со всеми этими лицемерами, зная, что когда станет совсем невмоготу и дальше терпеть ком в горле, он может сдаться и уйти, доверив всё третьему брату. Тот лишь проводит его печальным взглядом, мягко улыбнётся и парой фраз перетянет чужое внимание на себя, легко отбиваясь от десятков вопросов.       Хуайсан сидел и разглядывал веер у себя на коленях, когда в покои главы Не вошёл Цзинь Гуанъяо. Эти комнаты сейчас казались Незнайке пустыми, огромными, давящими. А ведь когда-то он любил бывать здесь. Давно, в детстве, когда ещё был жив отец, и после, когда покои стали принадлежать брату. А теперь, когда они принадлежали ему безраздельно, он как никогда чувствовал себя здесь чужим…       Гуанъяо тихо присел рядом, осторожно касаясь его колена.       — Как твоя рука, А-Сан? Не болит? — он мягко взял в ладони чужое запястье, невесомо проходясь по нему кончиками пальцев.       Хуайсан покачал головой, неосознанно сжимая его руку.       — Уже нет. Рана почти зажила.       Цзинь Гуанъяо улыбнулся прижимая бледную ладонь к губам.       — Хорошо, — он перевёл взгляд на веер. — Что это? Я не помню его в твоей коллекции.       Младший Не издал странный короткий звук, похожий то ли на смешок, то ли на всхлип. Веер на его коленях был старым, потрёпанным и очень неказистым в сравнении с теми образцами искусства, что обычно собирал он.       — Он не мой, — негромко сказал Хуайсан. — Это первый веер, который я разрисовал когда-то. Я принёс его в подарок брату… Он тогда разозлился и сказал, что лучше бы я с таким же усердием изучал новые приёмы, а не тратил время на ерунду. Я обиделся, просто оставил веер и ушёл… Я был уверен, что брат выкинет его, но сегодня случайно нашёл. Удивительно, что слуги не убрали вместе с другими вещами брата — наверное решили, что он принадлежит мне…       Гуанъяо, внимательно слушавший его, заметил, как по щеке Хуайсана скользнула слезинка — первая, но далеко не единственная. Он ласково взял его лицо в ладони, аккуратно нежно погладив, коснулся губами чужого лба и притянул вздрагивавшего Незнайку к себе, укрывая в объятия.       — Яо-гэгэ, — Хуайсан больше не сдерживал всхлипов, — мне его так не хватает!..       — Мне тоже, А-Сан, — прошептал Цзинь Гуанъяо, прижимая его к груди и гладя по волосам. — Мне тоже…

***

      Ему говорили, что со временем станет легче, но Хуайсан больше не верил в это. Рана на душе не переставала болеть, а в сердце всё крепло ощущение неправильности произошедшего. Маска Незнайки крепко приросла к его лицу, пока он пытался скрыться и переиграть невидимого врага — но он даже не был уверен в его существовании. Лишь свербила в мозгу, не давала покоя мысль, что всё это — больше чем просто совпадение или несчастный случай.       Так уж вышло, что правду об истинной сущности сабель их клана Хуайсан узнал уже после смерти брата, и это-то и заставило его насторожиться. Почему Минцзюэ ничего не рассказал ему? Понятно, что он пытался уберечь младшего брата и не взваливать на него слишком много, но он ведь точно знал, что его ждёт, и должен был подготовиться. Но всё выглядело так, что он попросту… не успел? Но разве мог он просто не успеть? Как будто Минцзюэ думал, что у него будет больше времени, что он дольше сможет сдерживать дух сабли. Вот только он никогда не был склонен переоценивать свои силы. Сомневаться себе не позволял, но всегда трезво оценивал свои возможности.       Эти мысли не давали Хуайсану покоя. Он пытался сам себя убедить, что он просто накручивает, ищет глубокий смысл там, где его нет, что просто не может смириться со смертью брата… и верил только в последнее. Он даже попытался призвать душу Минцзюэ (не сам, конечно, самому бы не хватило сил), но та ожидаемо не откликнулась.       «Это ничего не значит», — говорил он себе. — «Должно быть, он уже ушёл на перерождение, вернее всего так».       И не верил.       Всё, что у него было — смутные подозрения и осколки разрозненных фактов, которые могли и вовсе оказаться совпадением.       Брат не успел всё ему рассказать. Его душа не откликается. Похоронами занимался Цзинь Гуанъяо. У Цзинь Гуанъяо был конфликт с братом…       Мысль о том, что третий брат может быть замешан в этом, приводила в ужас и вызывала отторжение. Это не мог быть он! Яо-гэгэ всегда был добр и заботлив. Да, они с Минцзюэ спорили порой, но они были братьями! Он бы никогда не пошёл на такое преступление.       Хуайсан стискивал зубы до боли в дёснах и продолжал искать. Неясные смутные подозрения и желание оправдать любимого заставляли его лишь упорнее ломать голову и рыть носом землю. Вот только чем дальше он заходил, тем более ужасная картина представала его взору…       Светлый образ, который за годы сложился в его голове, отпечатался в его сердце, образ человека, которого он любил всей душой, стремительно таял, словно иней на солнце, и под ним проступала уродливая личина чудовища. Хуайсан отказывался верить, искал ему оправдания — а находил лишь всё новые доказательства всё новых преступлений.       За неверием пришёл страх. Он смотрел в ласковые глаза — и видел холодный взгляд змеи. Смотрел на улыбку — и видел кровожадный оскал. Сколько лжи произносили эти губы? Сколько жизней оборвали эти изящные руки? Чем больше истин ему открывалось, тем отчаяннее Хуайсан играл дурачка и неумеху, тем больше выставлял себя на посмешище, опасаясь уже и за собственную жизнь. Оставаясь наедине с некогда любимым человеком, всё невольно ждал, что вместо объятий Гуанъяо однажды сомкнёт пальцы на его горле.       Хуайсан продолжал следить за каждым шагом Цзинь Гуанъяо и иррационально надеялся, что ошибается на его счёт… пока не погиб Цзинь Жусун. В тот день разбилась последняя иллюзия, оставив на месте былой любви звенящую пустоту и пепел. Если этот человек не пощадил собственного сына, как можно ещё надеяться, как можно верить, что в нём осталось хоть что-то светлое?       А потом пустоту заполнила ненависть. Цзинь Гуанъяо шёл к власти по головам и горам трупов, но не учитывал, что это — весьма шаткая опора. И Хуайсан лично позаботится о том, чтобы выбить её у подлеца из-под ног.

***

      Хуайсан согнулся в три погибели, зажимая себе рот ладонью в болезненной попытке побороть тошноту. Чудовище! Каким же надо быть чудовищем, чтобы сотворить такое! Этот монстр не просто убил брата, он ещё и расчленил его!       Незнайка сглотнул, опасливо покосившись на завёрнутую в ткань руку, вид которой и вызвал спазм, заставляя покрываться липким холодным потом. Сейчас она не буйствовала, но даже такой слабый заклинатель, как Хуайсан, мог понять, что это ненадолго. Даже в одной лишь руке было столько затаённой злобы и ненависти, что пробудить её не составит труда, это лишь вопрос времени. И когда это случится, остановить её будет уже почти невозможно. Тому, кто попытается, придётся отыскать все части тела и вывести убийцу на чистую воду.       — Глава Не! — стук в дверь заставил Хуайсана вздрогнуть и испуганно подскочить на месте. — Ляньфан-цзунь прибыл!       Незнайке понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами и совладать с голосом.       — Да-да, спасибо! Эм… Позаботьтесь о госте и проводите в покои, я сейчас подойду!       Пересилив себя, он поспешно завернул руку, избегая касаться ледяной кожи, и убрал в мешочек цянькунь. Что с ней делать, он придумает позже. Самому ему не справиться, но если бы найти кого-то, достаточно искусного, чтоб совладать с рукой, и достаточно умного, чтобы тоже распутать этот клубок, достаточно дерзкого, чтобы бросить вызов слепой вере большинства… Увы, единственный подходящий человек, которого знал Хуайсан, умер тринадцать лет назад.       Заставив себя задвинуть на время мысли о мести и сконцентрироваться на происходящем, он поспешил на встречу с третьим братом.       — Здравствуй, А-Сан, — эта извечная улыбка, располагающая к себе с первого взгляда… Скольких же она обманула и свела в могилу!       Хуайсан улыбнулся в ответ, а внутри всё снова сжалось от гнева и отвращения, и к горлу вновь подкатила тошнота. Его мутило от необходимости находиться в одной комнате с этим человеком, но нельзя позволить ему заподозрить что-либо. Цзинь Гуанъяо проницателен, но Хуайсан отказывается уступать ему. Цзинь Гуанъяо — искусный лжец, но Хуайсан обманет его.       — Здравствуй, гэгэ, — потратив долю мгновения, чтобы перебороть себя, он подбежал к гостю и повис у него на шее. В порывистых объятиях нет и толики былой любви, но, кажется, ему удалось это скрыть.       Гуанъяо нахмурился, замечая, как непривычно бледен Хуайсан и как дрожат его руки.       — А-Сан, ты в порядке? Ты весь дрожишь…       Незнайка замахал руками, словно пытаясь отогнать чужие подозрения, как назойливых мух.       — Не переживай, гэгэ! Просто немного нездоровилось с утра, но мне уже лучше! Лучше расскажи о себе. Как дела в Ланьлине? Тот юноша, Мо Сюаньюй, всё ещё докучает тебе?       Гуанъяо покачал головой.       — Пришлось его изгнать. Его… знаки внимания стали слишком явны, это заметили уже и другие. К тому же, выяснилось, что он тяготеет к тёмным практикам. Как бы мне ни было жаль его, я не мог навлекать подобный позор на весь клан.       — О! Как ужасно!       На лице Хуайсана отразилось фальшивое сочувствие, а в голове кузнечиками метались мысли. Мо Сюаньюй, наивный, эмоциональный дурачок, которому не повезло влюбиться не в того человека. Для него, должно быть, это изгнание стало настоящим ударом. Обернуть обманутую любовь и обиду в ненависть и жажду мести легче лёгкого — Хуайсан знал это, как никто другой. Надо лишь немного подтолкнуть…

***

      »…Через семь дней о твоих деяниях узнает вся Поднебесная. Либо ты сам покончишь с собой в качестве жеста покаяния, либо тебе останется лишь ожидать смертного часа!»       Хуайсан закончил выводить строки незнакомым почерком и отложил кисть. Его план близился к своему завершению. Сети расставлены, ловушка вот-вот захлопнется.       Все части тела брата собраны воедино и покоятся сейчас в гробу в храме Гуаньинь — там, где ещё недавно было захоронено тело Мэн Ши. Хуайсан даже невольно усмехнулся такой иронии: Цзинь Гуанъяо надругался над телом брата, а теперь ему самому отплатят схожей монетой. Только в отличие от этого подлеца, глава Не упокоил тело несчастной женщины в другом месте — не её вина в том, что у неё такой гнилой сын.       Вэй Усянь, несомненно, наделал немало шума своим возвращением, и сейчас его винят во всех грехах, но Хуайсан знал, как легко это переломить. Он видел страх в глазах Гуанъяо там, в тайной комнате. Тогда Лянфан-цзунь сумел сохранить самообладание, но это письмо наверняка заставит его лишиться. В панике он начнёт действовать необдуманно, начнёт ошибаться — и каждая ошибка будет на шаг приближать его к могиле. Наверняка он даже попытается напасть первым, и тем лишь окончательно столкнёт себя в бездну, настроив всех против себя.       Хуайсан улыбался. Он бросил камешек и теперь с наслаждением наблюдал, как он порождает лавину. Жалел лишь об одном: он не сможет увидеть лица Гуанъяо в тот момент, когда он прочтёт письмо.