скрытое одеждой

***

Хуан закрывает глаза и проваливается в ненавистный за последнее время сон. Он затягивает его к себе вместе с темнотой, раскинутой и угрожающе шуршащей по углам комнаты. Даже лёгкий свет уф-ламп пугает, а не спасает, как должен. Одеяло давит на горло и не даёт такой нужной теплоты, как чужие объятия. Винни не любит оставаться на ночь, предпочитая напиваться в гордом одиночестве и проводить время в баре «Рыбьего глаза». Блондин каждый раз пытается его удержать, но холёная ладонь парня постоянно выскальзывает из пальцев и холодно машет на прощание. Хочется удержать и жалостливо попросить остаться, но тогда теряется весь тот лоск и статусность, которые уже возвели свои стены вокруг золотистого образа коллекционера. Райнеру снится детство. Как мать защищала его от ругани и побоев отца за очередного парня, с которым его поймали. Они целовались вроде бы в тихом и незаметном углу, но грубая рука старшего мужчины выцепила его и вытащила на свет. Она же и оставила пощечину, ударила в солнечное сплетение и нос. Кровь потом долго отстирывалась от новенькой блузы и всё же оставила на ней парочку багровых пятен. Свой известный шрам на щеке блондин получил как раз-таки не в драке с Мэттом, как все привыкли думать. Его родной отец полоснул по лицу ножом в пьяном угаре, когда он заявил, что больше не вернётся домой. Заплаканный Хуан, держа в руках сумку, отпихивал дрожащими руками пытающуюся остановить его мать и вышел на улицу, бросая все сожаления и травмы. Больше с родителями он не встречался. Уходить в день совершеннолетия так по взрослому. Рывком выныривая из застарелого, как морщины Фрэнка, кошмара, блондин тянется к лампе и включает её. Пальцы плохо гнутся, но всё же получается чиркнуть зажигалкой и поджечь сигарету. Дым колет лёгкие, вызывает кашель, но в какой-то степени успокаивает. Напиваться посреди ночи он не собирался, хотя до жути хотелось. В алкогольном забытьи сны не приходят и не мешают думать. Глаза болят от излишне яркого света после пробуждения, но лучше так, чем сидеть в полутьме и шарахаться от каждой тени. Рация вдруг трещит на прикроватной тумбочке и звучит голосом Эйдена.       — Прости, если разбудил, но я нашёл для тебя то, что ты просил. Не думал, что обычные камушки могут быть такими красивыми, — Пилигрим извиняется и это нонсенс. Райнер несдержанно улыбается и медлит с ответом. Ему хочется ещё послушать чью-нибудь болтовню, потому что сердце постепенно успокаивается и настраивает ритм, когда слова заполняют комнату.       — Это нефрит, детка, и довольно дорогая штука, если что. Спасибо… — голос рвётся вместе с нервами и мужчина неосторожно всхлипывает.       — Всё в порядке? — Эйден напрягается и смотрит на сидящего рядом с ним Айтора. Они сидели у миротворца в комнате и пили какой-то дешёвый виски. Голова уже плыла от него, но мысли оставались ясными.       — Не буду сыпать на тебя своими проблемами, поэтому скажу, что да. Пилигрима бы устроил такой ответ месяц тому назад, но он успел наладить отношения с коллекционером и даже почти подружиться ним. Сейчас парень сжимает пластиковую коробочку, услышав новые тихие вздохи. И когда он только успел стать таким сентиментальным? Айтор по молчаливому согласию встаёт с диванчика и выходит из комнаты. Раз блондин не хочет раскалываться, то придётся устроить ему скромный допрос.       — Я завтра зайду с этими твоими фиговинами, а сейчас жди гостя, — Хуан хочет ответить или хотя бы ругнуться, но на линии уже было тихо. Стук в дверь вынуждает подняться и вынырнуть из вновь накатившей дрёмы. Айтор смотрит немного тяжеловато, прогрызаясь внутрь души, но потом всё же смягчает взгляд. Подходит почти вплотную, поправляет сползший с голого плеча халат и заходит, как к себе домой. Грубо, но что поделаешь. У блондина бы и сил не хватило выпихнуть внезапного гостя за дверь. Всё же разница в габаритах у них ощутимая. От чужого присутствия сразу теплеет внутри, особенно, когда миротворец, что-то напевая себе под нос, заваривает чай. И когда он только успел выучить, где что лежит? Кутаясь в ставшую по непонятным причинам тяжёлую ткань, Хуан забирается с ногами в кресло и, подперев ладонью подбородок, молчаливо ждёт.       — Не хохлись, как обиженный аист, тебе это не идёт. Да и морщины же появятся. Райнер не успевает даже обиженно хмыкнуть, как его вытаскивают из мягкого плена и усаживают на колени. В ладони укладывается кружка, а шею щекочет чужое дыхание. Возмущению нет предела, пока крепкие руки не обвиваются вокруг талии. Айтор не трогает, где ему не положено, и просто обнимает. Дарит своё тепло, вынуждая мурашки исчезнуть. Шея покрывается алыми пятнами не то от смущения, не то от злости за вторжение в личное пространство. Хуан привык сам вот так нагло лезть к приглянувшимся ему людям и был не готов к ответной атаке.       — Чем я обязан такому визиту? — Блондин совершенно искренне задаёт вопрос, не забывая пить наскоро заваренный чай. Среди трав он чувствует знакомый горький привкус и определяет в нём свой коньяк. Неплохо и спасибо что в малых дозах.       — Не думай, что я лезу не в своё дело, но мне показалось, что тебе плохо.       — Не знал, что моя побитая жизнью, скромная и привлекательная перосона так тебя заинтересует.       — Ты мне нравишься вот и пришёл, — от внезапного признания горят уши и в животе развязывается холодный змеиный узел. Райнер не думал, что его второй раз за ночь смогут выбить из колеи. Всё же его окружают однозначно непредсказуемые люди. Пальцы правой руки мнут багровый хлопок, а левой царапают жестяной бок чашки. Айтор чувствует чужую нервозность и пьяно выдыхает какую-то нежность блондину в ухо. Тот неосознанно дёргается и покрывается мурашками от тёплого дыхания, обжигающего затылок. Какая же абсурдная ситуация! И фиг знает, сколько в ней ещё вариться. Признание в симпатии грело душу и повисло там, как билборд, акцентируя тем самым о том, что Хуану далеко не безразлично. Его это однозначно проняло и не осталось без внимания. Через каких-то пять минут он осознаёт, что вообще-то сидит почти голый на коленях миротворца. Застенчивостью никогда не отличался, поэтому и откидывает голову на крепкое плечо и ненавязчиво подставляется. Для поцелуя, для укуса, для засоса, для любой ласки. Айтор не пугается такой открытости и развязности. Прекрасно понимает, что сейчас Райнер однозначно не в себе, раз подпускает так близко и не втыкает спрятанный под подушкой нож. Оружие сложно было заметить, но всё же еле уловимый блеск металла на секунду промелькнул в поле зрения. Этого вполне хватило. В его планы входило вообще-то выдавить из себя нужные слова (и признание в том числе), уложить коллекционера спать и вернуться к себе или посидеть с ним до утра. И он совсем не ждал, что Хуан будет далеко не скромно елозить задницей на его бёдрах, хотя вот полы халата всё ещё держал запахнутыми. Прикрывал бледные ноги и худые колени. От кожи блондина пахло чем-то болезненным и в то же время миндалем и вишней. Это совсем не шло в сравнение с привычным мускусным амбре и тяжёлыми еловыми нотками, которыми частенько пахло от других миротворцев. Они оба не молоды и однозначно очень далеки от возраста Эйдена, но сейчас были возбуждены, как два подростка. Айтор разворачивает Хуана к себе лицом и целует первым, ловя губами удивлённый и, кажется, довольный вздох. Первый сжимает пальцы на боку и гладит большими пальцами, успокаивая. Он слишком резко и быстро двигает языком, что дыхание сбивается до мушек перед глазами. Приходится сделать перерыв, чтобы унять головокружение. Райнер хмыкает, приходит в себя первый и кусается. На нижней губе Айтора появляется ранка. Увидев кровь, Хуан вздрагивает и судорожно сглатывает. Его взгляд немного проясняется и кажется, что уплывает далеко от романтических мгновений.       — Мне совсем не больно, так что не паникуй, — Айтор говорит тихо и страется не терять зрительный контакт. Будто кролик вышел один на один с дикой и гордой лисицей. Взгляд мечется с мелких шрамов на волевом подбородке до совсем свежих на шее, прямо под ухом. Может быть, какой-то сволочной ренегат сумел подползти достаточно близко или это просто порезы от лопнувшего при проникновении в здание стекла. Блондину трудно сосредоточиться, но все же жадные до прикосновений к его телу руки решают все проблемы и вопросы. С молчаливого согласия и обычного кивка головой Айтор гладит его спину, лопатки и бедра через ткань. От таких почти невинных ласк хочется расплыться лужей. Вот только Хуану давно не шестнадцать, и потребности у него уже совсем другие. Нужно упереться ладонями в сильные плечи, обязательно облапать грудь и бесстыдно развести колени. Совсем чуть-чуть, чтобы просто привлечь внимание. Айтор бы растерялся или усмехнулся, как обычно у него бывало с женой или бывшими девушками, но сейчас всё совсем не так. Он нежно гладит пальцами внутреннюю поверхность чужого бедра, залезая под тонкую ткань халата, целует шрам на щеке и спускается ниже. Оставляет алые пятна засосов, напоминающие лепестки диковинного цветка на светлой коже. Последние остатки сна теперь плескались где-то далеко в уголке подсознания. Да и мысли уже начинали путаться, сворачиваясь в мягкий клубок из мелких противоречий и горячих, как кошачье мурчание, чувств. Хуан делает в голове пометку, что надо будет подарить что-нибудь Эйдену, когда его с особой любовью вжимают в узкий диван, а после довольно-таки нежно трахают. Он уже сам тянется за поцелуями, сам жмётся так близко и так сильно, что чужое дыхание гулко бьёт прямо в ухо. Райнер давно не был снизу, и из-за этого ощущения были довольно острые. Хотя, может, всё дело было в партнёре. Айтор слишком нежен, и от этого хочется взвыть или даже расплакаться. Кто ж знал, что среди миротворцев прячется такой самородок или скорее аметист. Хуан оставляет на спине бороздки от своих ногтей и радуется, что его никто не останавливает. Это даже поощряется лёгким укусом за ушную раковину и более сильным толчком. Они ведь даже в спальню не ушли, и от этого хотелось сильнее впиваться ногтями в кожу и стонать, срывая голос.       — А ты садист, Айтор, — Райнер облизывает губы, когда ему не дают прикоснуться к члену. Жалобно всхлипывает и, кажется, ругается сквозь зубы, за что получает щипок за мягкое место. Хуан мстит. Его ладони путешествуют по плечам и груди, обводя каждый тонкий, свежий и застарелый шрам. Он умеет провоцировать и направлять своих любовников. И сейчас, естественно, всё сработало как надо. Движения становятся немного жёстче, как и глубина укусов. Айтор будто пытался перекусить чужой кожей во время секса. И это даже немного пугало. Хотя, может у него выработалась новая зависимость. Райнер щурит по хитрому глаза и оставляет довольно крупный засос прямо под ухом, прежде чем кончить себе на живот. Его немного потряхивает после оргазма, поэтому миротворец сразу сползает на пол, давая отдышаться. Прямо настоящий джентльмен. Блондин обвивает уже своего Айтора ногами, когда тот пытается отвести его в спальню, намекая, что сам идти не собирается. Тот ведётся и совершенно спокойно тащит на себе не совсем лёгкий, но такой приятный груз. Они оба заспанные, уставшие, но довольные. Хуан, вяло моргая, наблюдал, как миротворец пытается одеться и думать. В конец концов, тот психует, когда рука не попадает в рукав рубашки и падает на край кровати. Его тут же раздевают и затаскивают под одеяло, пресекая любые попытки побега. Сопротивляться бесполезно, особенно когда коллекционер находит своё сокровище.       — Если тебе снова приснится кошмар или станет плохо, то зови меня, — Айтор говорит это уже почти заснувшему Райнеру и не ждёт, что тот что-то ответит. Ему было достаточно того, что на его грудь улеглись, как на подушку, а за талию довольно по собственнически обняли. У кое-кого похоже, был недостаток тактильности.       — Если в данный пакет входит секс с тобой, то я согласен. В следующий раз сам приглашу на «свидание». Эйден где-то на полпути к убежищу чихает, когда перед тем, как заснуть, Хуан мысленно посылает ему воздушный поцелуй. Его из-за этого чуть крикун не спалил. Пришлось парню почти на цыпочках пробираться между кучами мусора, чтобы влезть на крышу незамеченным. В полупьяном состоянии он не заметил, как зацепился рукавом за кусок арматуры и расцарапал себе руку. Кровь впиталась в ткань, оставляя на ней уродливое пятно. Ещё и болело теперь… отстой. Хакон вообще притих и не показывается на любой поверхности, что бесило. Колдуэлл по нему соскучился за пару дней кратких разговоров по рации и редких объятий при встрече. А они вообще-то вроде как встречаются. Ну, так понял пилигрим после того, как поцеловал почти в засос брюнета после одной из вылазок. Мокрого, грязного, но такого счастливого. Вытащил, называется, его из здания, полного каких-то отморозков с парой дискет, мелким кристаллом и ещё другими фиговинами.       — И чего он от меня бегает? Знает же, что я найду… Ключ не сразу попал в замочную скважину, да и дверь не сразу поддалась. Остатки виски ещё не выветрились, вот и координации в движениях недоставало. Эйден запнулся о шнурок и чуть не растянулся на полу. Пальцы не слушались, и он бы ещё полчаса снимал обувь, если бы не знакомые до чесотки в груди руки в перчатках. Хакон всё это время сидел на кресле в углу и, похоже, что ждал его с гулянки. Помогает снять влажные от холодных луж кроссовки. Стаскивает грязную и рваную куртку, а после сразу тащит к аптечке. Умело колдует над раной, промывая, зашивая и обрабатывая. Потом хватает за всё ещё ледяные ладони и греет их в своих. Смотрит ласково и немного смущённо. Понимает, что недоговаривает и палится со своей заботой. Хреновый из него парень и лжец, но что поделать. Эйден от занесенных из Франции подарков судьбы не отказывается. Когда ещё такое «счастье» привалит?       — Ничего не хочешь мне сказать? — пилигрим тонет в коньячных глазах Хакона, когда тот смотрит на него в упор. Тот старается, переступает через себя, чтобы урвать хоть чуточку доверия. С другой стороны видно, что ему некомфортно, но так правильно. Он уже и так сильно облажался, и теперь выгребает из ситуаций, как может.       — Прости, малыш… Я боюсь подставить тебя и опять всё потерять. Ты же знаешь, что у меня было…       — Вот только не включай свою хриплую и дохлую шарманку. Не хочу снова слушать о твоих бывших. Эйден кривится и чувствует, как сердце внутри сжимается от ревности. Ему хочется целовать и обнимать Хакона так, чтобы он забыл обо всех и сосредоточился только на нём. Сложно выстраивать новые отношения, когда партнёр с болью для себя вспоминает о прошлых. Поэтому и перехватывает крепко ускользающие из ладоней пальцы. Притягивает мужчину к себе и с довольным стоном давится воздухом, когда целует его. Перехватывать управление и доминировать довольно непривычно, но приятно. Хакон, кажется, тоже начинает пьянеть, когда касается своим языком чужого нёба. Колени подгибаются, да и в груди всё перехватывает. Ему хочется поддаваться и млеть в несовсем умелых руках. Эйден ластится, наглеет и, сыто урча от близости, оставляет засосы на шее. Вот только Хакон вырывается и тянет кофту вниз, стоит просто забраться под неё ладонями.       — Ну ты чего? Я же знаю, что у тебя там на плече… Бегун устало выскальзывает из пальцев и пятится к кровати. Даже не понимает, что идёт в нужном и правильном направлении. Он буквально спиной чувствует, когда надо сесть, и довольно метко валится на вполне себе чистые простыни. Эйден пшикает на него и сгоняет на пол. Не хватало ещё запачкать свежее белье. Он буквально недавно пристрастился спать на таком и больше не мог устроиться на грязном. Вот приучил Хуан к комфорту и удобству даже в таких ситуациях, что вся прошлая жизнь перевернулась. Парнем движет оставшийся в крови алкоголь и в какой-то степени проснувшееся к ночи либидо. Так что у Хакона сбежать не получилось. В его шею тычутся холодным носом, вылизывают, как котёнка, и прикусывают мочку уха.       — Эйден, лучше поспи, а завтра на свежую голову делай, что хочешь. Пилигрим знает, что когда его называют по имени, то это плохой знак. Значит, утром рядом в постели опять никого не будет. Опять дурацкая отговорка и опять холодные простыни. Хакон чувствует напряжение в чужих мышцах и сдаётся. Сам стягивает с себя кофту и ёжится от слишком пронзительного взгляда. Две голубые льдинки в чужих глазах тают и превращаются в нежные васильки. Эйден не пугается большого обилия шрамов. Он сам стаскивает с себя шмотки и начинает сравнивать. Проводит пальцами по каждой царапинке, каждой зацепке, ожогу. Кожа бегуна напоминает рваную карту сокровищ, под которой находится вполне себе одно и самое главное ещё честное сердце. Потому что именно оно сдаёт хозяина, когда чуткие ладони гладят по животу и ведут к груди. Туда, где дыхание вибрирует сильнее всего и туда, где мягче и жарче. Они оба не были девственниками в этом плане. Оба пробовали однажды и больше не возвращались к такому опыту. Один после корпоратива соблазнил босса, чтобы на следующий день уволиться. А второй просто решил провести свой первый раз с представителем своего пола, потому что в отряде пилигримов были слишком боевые девушки и они пугали иногда больше кусак. Хакон никогда за все те недели их отношений не спрашивал ничего о бывших своего парня — знал, что заревнует и, не выдержав, сорвётся. Его бы точно сломало изнутри. А о своих прошлых похождениях рассказывал лишь бы избавиться от давящего изнутри осадка. Будто избавлялся от привкуса прогорклого пива или дерьмового кофе с заправки. Хакон знает, что Эйден повидал в жизни много всякого дерьма, но почему-то до последнего не хотел, чтобы тот видел его шрамы. Не хотел оттолкнуть. Да и пилигрим всяко получше найти всегда может. Да и вдруг не встанет на такую вот картину. Над рёбрами ещё сиял кривым пятном синяк, полученный от удара об чей-то кулак. Бегун тогда был пьян и зол, поэтому и не успел запомнить лицо. Попёрся, называется, на эмоциях на Базар и надрался. Благо его любимый умудрился выцепить и оттащить в угол. Потом долго и с обилием матов ругался, пока оттирал кровь с подбородка и прикладывал к рассеченной скуле лёд для коктейля. Пришлось для этого долго уговаривать обиженного бармена… Эйден бережно проводит подушечками пальцев по гематоме и ловит каждый судорожный вздох губами. Он успел согреться, и теперь прикосновения не приносили явного дискомфорта, разве что только в области паха от возбуждения. Хакон отводит взгляд и потом вообще закрывает глаза, когда пилигрим целует свежий шрам под левой грудью. Он был неосторожен и пропустил довольно грубый удар ножом. Главное, что жив, и противник остался валяться на земле с воткнутым в горло орудием, которое не успел в должной мере применить. Кожа в некоторых местах довольно грубая и шершавая, но в остальном довольно нежная и уязвимая. Эйден оставляет на ней свои яркие метки и наслаждается стонами и пальцами в своих отросших волосах. Его небрежно и рвано тянут за пряди, будто прося одновременно остановиться и продолжать. В спину Хакона упирается край кровати, а в поясницу дует прохладный ветер, поднимающийся с пола. С него стаскивают небрежно штаны и просят молча залезть, наконец, на кровать. Пилигрим возбуждён и глубоко тронут, когда на него смотрит, не отрываясь, как он сам раздевается и довольно бесстыдно разводят колени в стороны. Мужчина устроился на подушках и игриво подмигивает, наконец, отпуская себя. Он не пытается выглядеть развратно, но у него это получается само собой. Поэтому у Эйдена и слетает крыша вместе с остатками сдержанности. Бегун шипит от слишком резких движений, когда его ногу закидывают на плечо и начинают растягивать. Хотя довольно скоро откинутая назад голова показала, что ему это начинает нравиться. Пара всхлипов всё же прорывается сквозь стоны, когда во время немного грубых толчков пилигрим зацеловывает заживающий шрам, оставленный кастетом. Нотки боли со всполохами удовольствия растекались по плечу и отдавались в нижнюю часть живота.       — Я люблю тебя, — шепчет Хакон на французском, но Эйден его понимает, и кажется ему этого вполне хватает, чтобы кончить внутрь. Потом сжать влажную от смазки ладонь на чужом члене и за пару фрикций довести до оглушающего, как выстрел у уха, оргазма. Бегун смеётся и плачет одновременно, понимая, что признался в любви прямо во время их первого секса. Его снова целуют, кусают где-то под кадыком, призывая успокоиться и начать дышать ровнее. Эйден жмурится, как объевшийся сливок кот, и шепчет в шею: «я тоже тебя, старик». Уже утром он, не пряча лёгкую улыбку, наблюдает, как Айтор, еле сдерживая внезапно вспыхнувшую ревность, следит за его разговором с Хуаном. Тот всё же слишком бурно реагирует на обычные, по мнению пилигрима, безделушки. Приходится ненавязчиво опустить ворот кофты, показывая миротворцу свежие засосы. Мужчина издаёт лёгкий смешок и расслабляется. Они все вчетвером однозначно те ещё… озабоченные.