Убей меня, пока я еще могу просить об этом

      “Не прячь пули обид тайных

Не прячь слёзы в глазах чайных”

      Не хотелось думать. Не хотелось чувствовать. А особенно — видеть перед собой виноватое лицо Якова.       С такими мыслями он поднялся из подвала казармы, закончил с незамысловатым ужином, поменял постельное белье на принесенное из прачечной, забрался под одеяло и провалялся до глубокой ночи, ну, по крайней мере до того времени, в котором она показалась бы ему таковой.       Что сегодня было на ужин? Он не помнит, хотя самолично чистил луковицу, даже не заметив, как сморщилось его лицо и как Дорис подбежала с какой то тряпкой дабы вытереть слёзы, проступившие на глазах. Помнит только как раздавал специальному отряду по порции, ненадолго останавливаясь у места Якова. Почему-то взгляд от него отвести не получалось, хотя зубы сводило от того, насколько хотелось.       Интересно, он чувствует? Хотя, какая разница? Тарелку из его рук все равно забирают и даже не проводят целый ряд опытов на проверку в безопасности ее употребления. Просто подносят ко рту ложку, просто пережевывают и глотают то, в съедобности чего даже сам создатель был не до конца уверен. И пусть, не его дело.        Не его дело. Это не его дело.       Он вновь думает о минувшем дне, верно?        Нет, дьявол, врет. О дне думать не выходит, все мысли, что находят себе свободный уголок в голове, каким-то магическим образом все равно сводятся к его бездонному, расщепляющему на крупицы взгляду. Тонким рукам, коими он так нежно когда-то проводил по очертаниям его скул и порозовевших щёк. Его волосам, что забавно разлетаются по подушке по утрам, с которой они сливаются из-за своего белоснежного оттенка.        Этот человек омерзителен, но в своей омерзительности он прекрасен подобно лепесткам молодого подснежника или каплям росы на бутоне алого мака.       Он доводил до абсурда, заставлял жмуриться от чувства того, насколько пылко горят щеки от его двусмысленных фраз, усмехающегося оскала и совершенно нескрываемых взглядов, подолго одаривающих его фигуру насмешливыми взором.        Да, Яков красив, красив до боли в животе и скрипа в лёгких, но он был сегодня другим, и настолько это “другим” ему нравилось, что хотелось кричать. Нравилось наблюдать, как железная маска на его лице наконец даёт трещину, и пару дней назад он даже пообещал себе, что обязательно будет неподалёку когда она окончательно упадёт. Он растопчет ее в щепки и наступит подошвой на руку потянувшегося за ней.       Да, пару дней назад. Но сейчас не пару дней назад, сейчас это сейчас, разрывающее его плоть и нечто, что верующие называют душой и что так одержимо воспевают в балладах. Это жесткое сейчас, заставляющее его в разгар ночи не лежать в своей кровати на нижнем ярусе, а держать в руках один из револьверов Якова, поглаживая крючок спуска указательным пальцем.       На землю, усыпанную опавшей листвой, сквозь кроны сблизь растущих деревьев проливается пару капель молочного, лунного света. Ночь одаривает его на прощание глухим пением сверчков, хрустом сухой травы под ногой и гуляющим по одинокой чаще ветром, ласкающим слух тихими завываниями откуда-то издалека. Он ценит этот дар, однако отбрасывает его в дальний угол собственного сердца, пока что, настоящего. Прикладывает руку к груди, чувствует очередь быстрых ударов и убирает ее, заряжая револьвер.       Почему в последние мгновения жизни он думает о нём? И вправду, их ведь едва ли можно назвать знакомыми.       Этот человек странный, но, видимо, именно эта странность так цепко вцепилась в его глотку, грозясь оторвать от неё кусок плоти каждую чёртову секунду. Не отцепить, пробовал.        Приставляя дуло к линии челюсти, он задерживает дыхание. Смерть — это страшно, хотя этот страх накатывает как-то слишком инстинктивно, будто само тело вопит о пощаде, будто само сердце бешено колотится из-за нежелания прекращать биться.         Руф, Хельга, Дорис, Вольфганг, Оливер, Ганс, Элиас и... Яков. Перекатив его имя во рту, он вновь ощутил привкус горечи на кончике языка.         Люди - страшные создания, но порой куда страшнее их до безумия идентичные подобия.       Он так хочет выстрелить, но почему не выходит? Почему он не чувствует указательного пальца, лежащего на курке? Он ищет ответ в тишине глухой ночи, млечных звёздах, сегодня спрятавшихся за покровом густых туч, может даже в себе самом, сейчас дрожащим от накатившего страха и нежелания принимать решение самому. Пусть это сделает кто-то другой, у кого рука не задрожит направить револьвер меж его бровей, уткнуть его ему в спину, в самый позвонок, или с ухмылкой на лице прокручивать его на указательном пальце, скрытым за слоем чёрной перчатки.        —Стреляй, —сказанное уверено, четко, у самого уха, заставляющее вновь отругать себя за пунцовые щёки и стиснувший живот толстый жгут, не дающий вздохнуть и ни глотка воздуха.       Теперь он не медлил, к руке словно вновь прилила кровь, помогая отёкшим мышцам сделать непосильный шаг. Шаг в пропасть, желаемый легкий конец.       Выстрел прозвучал почти беззвучно, спасибо глушителю, что Яков никогда не снимает с обожаемого орудия. Под ноги посыпались чёрные перья улетевших ворон, между деревьями зашагало эхо, повторяющее назойливое каркание раз за разом. Раскрыв один глаз, Немо удивился представшей перед ним картиной. За спиной ненавистный алхимик, в своей поношенной пижамке, с босыми ногами, запутанной копной волос и держащий его руку собственной ладонью, как бы призывно направляя в нужное положение. Подбородок Якова умещался на плече, в то время как свисающая с одного уха маска щекотала и без того порозовевшую щеку.        —Надо же, действительно выстрелил, —в отличии от колен “шпиона”, интонация Якова не искривились и в намеке на дрожь, словно он и его мысли — до ужаса идеальная стабильность, не поддаваемая колебанию даже под дулом ружья. А может и не словно, может это действительно его реальность и может жизнь для этого человека не значит ровным счётом ничего. Может человеческая в принципе, а может и только его. Немо предпочтёт не знать, итак боль в ребра загнана чересчур глубоко. —Не думал, что такому как ты, хватит смелости.        —Так и продолжишь обнимать меня? —Язык спотыкается сам о себя, но ледяная ладонь все так же крепко сковывает его запястье, а взгляд через спину — сознание.        —Заряженный я всегда ношу с собой, —расплылся в привычной ухмылке он, утыкая в поясницу рыжего дуло второго револьвера. —Хочешь, чтобы я выстрелил? Только скажи, и я исполню твою прихоть.        —Значит, ты все ещё жаждешь моей смерти? —Несмотря на то, что это был вопрос, фраза прозвучала как то слишком сухо, безжизненно, скорее походя на утверждение, суровое и болезненно давящее на горло. —Неужели, ты нисколько мной не дорожишь? —Он слышит, как голос содрогается на последнем слоге, и чувствует, как глаза обжигаются солёной слезой, но продолжает, будто потом возможность все высказать у него отберут, запрут за тремя замками, скуют в стальные кандалы и бросят гнить на дно Марианской впадины.       С фарфорового лица алхимика сползла улыбка. Немо все ещё не видел его, лишь чувствовал через ткань рубашки и покров кожи.        —Ты поэтому...        —Ответь на вопрос, —отрезает солдат, совсем не испытывая вины за то, что его перебил. Плевать, что тот там надумал, он устал от бесконечных недомолвок и расспросов. Не сейчас так никогда, третьего пути не найти. Но Яков молчал. Не выжидая, не хмурясь, не подбирая слов, просто молчал. И до того это “просто молчал” было ему несвойственно, что его хотелось свести крепким ударом по челюстям.        —А должен? —Вновь натягивает на своё мерзкое лицо свою мерзкую улыбку, но теперь слегка другую, сложно понять насколько, но это насколько не так важно, ведь строчки, слетевшие с ухмыляющихся уст, уже успели отпечататься жирным клеймом на ушных раковинах.        Ухмыляться блондин перестаёт сразу же, как парень перед ним вырывается из хватки и встаёт к нему лицом. Раскрасневшимся от злости и блестящих бусин слез, обрамляющих покрасневшие яблочки.        —Я верил тебе! —Срывается Немо на жалобный крик, качая головой в попытке смахнуть с щек липкие капли. —А ты... ты обещал верить мне, —дрожащими губами шепчет он, не поднимая лица на человека напротив. —Ты предлагал мне убежать вместе, плел свою чушь о том, что тебе тошно от убийств и войны.        —Я не врал тогда.        —Зато врал все другое время! —Он хватает парня за предплечье, уже не контролируя собственные действия. —Яков, ты... —он хотел было продолжить, но тут же остановил себя. Яков... не смотрел на него. Он снова опустил голову, снова свёл носки друг к другу, снова поджал свои тонкие, бледные, до невыносимости красивые, с идеально ровным контуром, губы. Прямо как тогда. Аж скулы сводит. —Опять ты делаешь это.        —Делаю что? —Нарочито издевательски приподнял солдат одну из бровей, игнорируя собственный ступор.        —Специально делаешь такое жалостливое лицо. Думаешь я куплюсь? —Немо сжал зубы до скрипа, вновь чувствуя, как к вискам приливает кровь.        —Ах, специально! Конечно, ты раскрыл мой план! у меня плохо это выходит, в отличие от тебя, Немо, —заметно прищуриваясь, Яков сделал шаг навстречу. Его имя он произнёс по слогам, как-то по-особенному отчётливо, выразительно, словно строку из шекспировской пьесы.       —Ты ведь сказал, что попытаешься перестать во всем меня подозревать! —Он пятится назад, чувствуя как позвонки упираются в твёрдую кору иссохшего дерева. —Но сейчас снова делаешь это! Ты никогда не переставал лгать мне, хотя требовал в ответ доверия, мы вместе работали, сражались на одной стороне, чем для тебя это было? Ничем?        —Вот оно как, Немо. А твой гениальный мозг не додумался не разводить панику, а спокойно меня выслушать? —Эта интонация выводила до пика, словно играющее дитё дразнится языком, острым, подобно змеиному, впрыскивающему яд в самую подкорку мозга.        —Наслушался уже! Как я могу вам верить? После всего? Как я могу быть уверен, что вы не обманите меня? Как я могу быть уверен, что не предадите, не сдадите врагу? Как я, черт его дери, могу быть уверен, что ты вновь не затеял свою игру, выгодную лишь тебе, что ты не решил повторить пройденное и воспользоваться моей беспомощностью в своих целях, Яков? —Он чувствует, как на глазах вновь искрятся слёзы, как режут слизистую без скальпеля. —Я одинок! У меня никого нет! Яков, у тебя есть товарищи, товарищи, которые подставят тебе плечо, которые доверяют тебе несмотря ни на что! А кто есть у меня? Мне не к кому пойти, некого позвать на помощь, у меня нет ни друзей, ни прошлого, я даже не знаю кто я есть на самом деле! —Так больно, будто каждое слово отдаётся колким ударом под рёбра, выбивая воздух, будоража кровь. —Я не знаю, что мне делать, не знаю, куда идти и как поступать! Я устал от того, что не имею в этом чертовом мире ни единого места. Все, на что я годен — так это бегать по поручениями Вагнера, да каши варить, что я ещё сумею, ничего не зная и не понимая? Я абсолютно беспомощен и ничего не могу с этим поделать!       —Довольно уже! —Громкий удар чужого кулака рядом с правым плечом раздаётся оглушающим эхом и мгновенной тишиной, заполонившей рощу.        Слёзы остекленели, застыли в хрустальном подобии на самих себя, словно стали неподвижными бусинами, приросшими к ряду светлых, длинных ресниц. Алхимик все ещё не разжимал кулака, упирающегося в дерево, лишь с прищуром всматривался в мокрые глаза, блестящие в ночи ярким янтарем.        —Ты не одинок, —начинает он медленно, тихо, совсем шепотом, будто и не различимо для человеческих ушей, —ребята волнуются за тебя, искренне. Это не игра, которую ты там себе надумал, они действительно считают тебя частью нас всех.       Яков никогда не являлся в свет таким. Хотя может поэтому сейчас, в сгущенных сумраках одинокой полуночи, не боясь солнечных лучей, что осветили бы его лицо в виноватом выражении, он отпустил привычку задирать новобранца глупыми издёвками каждую свободную секунду. Немо никогда не знал иной жизни, не знал людей, облачённых в алую форму, но почему то именно такой Яков кажется правильным, именно такой взгляд чайных глаз — завораживающим, близость именно этого человека — перехватывающей дыхание.       И все невзгоды в ту секунду будто расщепились на атомы.        Настоящее безумие. Сладостное, приторное, скользящее по языку засахаренным мёдом или растопленной карамелью.       На мгновение сердце будто перестало биться, ветер — гонять по сырой земле опавшие листья, а мелкая дичь — шерудить по кустам и норкам. Немо окончательно потерял контроль. Его лицо, руки, волосы, настолько идеальным и никаким было все его существо, что желание выпустить пулю в этот мраморный лоб лишь росло, а тяга сжать его худое тело в объятиях до хруста костей больше не казалась настолько и бредовой. Яков восхитителен под молочным покровом сегодняшней луны. Яков восхитителен в полосатой рубашке в одинокой глуши кастелянной. Яков восхитителен во вражеской униформе. Яков восхитителен и в фирменном жилете специального отряда. Даже в удушающей маске и в аккурат прилегающих к изящным кистям перчатках.        —Твоё лицо, Немо, —шепчет Яков, ухмыляясь одним лишь уголком рта. Его голос мягок, совсем как в ту ночь, в ночь, когда он заставил «шпиона»посмотреть на себя иначе. —Оно все красное. О чем же ты думаешь?        —Ни о чем таком! —Кашляет парень в кулак, пытаясь скрыть накатившее смущение. Как жаль, безуспешно.       —Хочу разгадать тебя, —как-то самозабвенно растягивает блондин, —все твои тайны, секреты, мысли. Вот только ты словно ореховая скорлупа, сколько не дави, все не раскалываешься.        —Странное сравнение, —Немо усмехается, вытирая глаза костяшкой указательного пальца.        Всегда с ним так. Не успеваешь зарыться в гору причин для самобичевания, так тебя уже за шиворот вытаскивает оттуда чья-то сильная рука. Сжимает ткань воротника крепко-накрепко, прописывает пощечину, сверкающую красной отметиной на щеке.        —Равносильно самому тебе, Мистер Шпион.       Со стороны казарм послышались крики. Голоса разные, от звонких до низких, от хриплых, тихих, почти что слышимых, до громких, оглушающих и пробивающих нелегкой дрожью.        “Я слышал выстрел!”        “С северной стороны! Да-да, около леса!”        “Враг? Нам нужно разбудить командира!”       “Стоит проверить, разделимся. Я пойду на север, а вы обойдите стену с западной и восточной стороны”       —Тихо, —блондин прижал солдата к дереву, закрыв ему рот рукой и вдавливая в кору настолько, насколько позволяли сила и возможность. —Нам несдобровать если поймают.        Капля холодного пота пробежалась по линии скулы. Яков прав, если их застукают — завтра им не отделаться выговором Вагнера и наказанием в виде “особенной” тренировки от сержанта Леманн.        Только вот беспокойство об этом как-то уходят на второй план. Пепельный волосок с чужой макушки щекочет щеку, и Немо признаёт, что наслаждается такой близостью, пускай и с прицепом в виде не самых располагающих к этому обстоятельств. Наверное, Яков слышит, или может даже чувствует его мысли. Он словно смотрит не на него, а через. Через кожу и скелет, в самую душу, желания, в его разум.        —Уходят, кажется, —тёплое дыхание опаляет шею. —Надеюсь ума доложить об этом с утра не хватит.       —А что будет, если все таки доложат? —Чуть ли не одними губами проговаривает Немо, после того, как чужая ладонь освобождает доступ к кислороду. Дышать хочется, а вот лёгкие словно забыли как это делается.       —Ну тогда... —слегка выжидает алхимик, а следом прикрывает глаза и показывает зубы в обворожительной улыбке, —я расскажу Вагнеру все как есть, а уж он то придумает тебе стоящее наказание.        —Ты вообще-то тоже бродил по территории после отбоя!       —Я просто искал украденную вещь, и совершенно случайно обнаружил ее прямо у вора в руках, —как нечто само разумеющееся говорит он, приподнимая одну из бровей.       Ну вот, опять он начинает. Не успел Немо раствориться в собственной радости, как на поверхность вновь всплывает настоящий характер человека, в чьих безразличных глазах он, дурак, секунду назад умудрился что-то разглядеть. Больно. Снова.        —Закрой глаза.        —Ещё чего, а вдруг ты вздумаешь задушить меня или перерезать горло? —С горькой усмешкой ухмыляется он, проглатывая обиду, готовую вот-вот стечь солеными слезами по щекам.       —Если сделаешь, что просят, обещаю, умрешь быстро, —раздраженно фыркает Яков, вынуждая выполнить просьбу. —Откроешь раньше времени — считай, ты труп        Немо смыкает веки и чувствует прикосновение холодных пальцев в районе скулы. Ноги готовы подкоситься, но он держится. Нет, когда уж, но только не сейчас, он не готов опозорится у этого человека прямо на глазах. Лица касается тонкая ткань. Маска. Он хочет спросить, на кой ее на него надели, но уже в следующую секунду из-под его ног вырывают почву, а из головы — лишние мысли. Лишние только сейчас, лишние именно сейчас.       Мысленно он записал себя в ходячего мертвеца.       Губы Якова совсем мягко, почти что неощутимо коснулись чёрного хлопка. Светлые ресницы слегка подрагивали, перекрывали темнейшую радужку, где терялся зрачок. Вторая рука едва заметно приблизилась к ладони “шпиона”, пуская по всему его телу жгучий ток, напоминающий июльский зной и искристые молнии в майскую грозу.        —Что это было? —Прошептал Немо так сразу, как лицо алхимика оказалось на безопасном расстоянии.        —Эксперимент, —с прищуром выдавил он, поджимая губы и закусывая одну изнури. —Который ты, к слову, прервал. Очень некрасиво, Немо, —вновь скрывает своё смущение за язвительностью. Он знает, но сейчас эта привычка как-то не раздражает, скорее наоборот, помогает чувствовать себя не столь непривычно.       —Так зачем нужна была маска? Боялся, что я спрятал под языком капсулу с ядом?        —Нет, но теперь твои слова заставили тебя в этом подозревать.       Была не была.        —Тогда пошли, —хватает солдат алхимика за запястье, —заболеешь босым стоять       —И откуда в тебе столько заботливости?       На душе все ещё скребли кошки, но теперь он знает, что раны, оставленные их когтями, быстро затянутся, а после и шрамы зацветут неизвестными цветами, имена которым ему ещё предстоит дать.       —Хочу совершить еще одну попытку отравить тебя за следующим поворотом.