Об отношениях и клыках

Дилюку исполняется пять, когда он узнает, что проклят. Крепус держит его за руку во время казни соседской девочки. Ее имя, даже цвет волос — память стерла все, кроме теплых брызг крови на щеках и слов отца: — Так же поступят с тобой, если потеряешь контроль. Проклятые дети — высохшая ветвь родословной, тени в собственном доме. Им позволено существовать до первого срыва — сердце бьется в такт невидимых часов. Сколько осталось времени? Крепуса не осудят, если он отвернется от сына. Даже поймут — так правильно, семье нужен здоровый наследник. Наследник, который однажды не превратится в чудовище. Дилюку тринадцать. Тьма в его душе ощущается все явственнее — топкое, вяжущее желание насытиться кровью. Пить, пока морозные жгуты, оплетающие сердце, не растворятся вместе с рассудком. Оступиться так легко. Мышцы горят от постоянных тренировок, глаза — от книг. Крепус не делает поблажек, напротив, загружает сверх меры. Юный Рагнвиндр должен быть сильнее, должен быть выносливее, должен… Мало кто из проклятых доживает до возраста Дилюка. Каждый удар его сердца выверен разумом. Каждый вдох — балансирование на грани контроля. Появление Кэйи в его жизни обескураживает. Он не похож на других посетителей винокурни, не держится почтительно-настороженно, на расстоянии. Кэйа тактильный и теплый, шумный, до одури сладко пахнущий — Дилюк гонит из головы мысли о том, насколько вкусной может быть его кровь. Кэйа вольно обходится с правилами, установленными Крепусом. Заливисто смеется и машет рукой между носом Дилюка и страницами книги. — Потом дочитаешь, давай наперегонки до реки. Кто проиграет, лизнет криослайма! — и добавляет с хитрой улыбкой: — Я видел неподалеку лагерь хиличурлов. Бой помогает сдержать безумие. В отличие от бьющейся на смуглой шее жилки. Весенние грозы обнажают еще одну дурную привычку Кэйи — забираться в чужие спальни через окно. Синяя макушка усеяна дождевыми каплями, а в глазах ни проблеска раскаяния. — Там молнии. Не люблю их. — Есть дверь. — А ты бы меня впустил? — в ответе он не нуждается. Мокрые волосы хлещут по щеке, пока незваный гость укладывается на кровать. Ворчит, чтобы двигался — «места предостаточно, Люк», — и натягивает одеяло по кончик носа. Дилюк думает, что ошибся. Кэйа не теплый. Кэйа горячий, почти обжигает, когда обвивает руками за талию, когда прижимается ближе и вздрагивает от раскатов грома. — Ты вкусно пахнешь. Не замечал раньше, — он утыкается носом в шею и не знает, насколько близок к смерти в этот момент. «Так же поступят с тобой, если потеряешь контроль». Жгуты вокруг сердца сжимаются сильнее. Холодно. Голод пронизывает сосуды, морозно жжет язык. Шея Кэйи так близко, отвести волосы в сторону и проткнуть клыками, забрать тепло. — Люк, ты хочешь мою кровь? — он наклоняет голову вбок. — Нет. — Ну и зря. Дилюк засыпает с первыми лучами солнца. Ему снится эшафот. … В дурных привычках Кэйа постоянен и начисто лишен стыда. Дилюк просыпается от скрипа оконной рамы. — С шестнадцатилетием! Тогда Дилюк впервые пробует вино. По телу разливается тепло, недостаточное, чтобы утолить голод проклятия, но все же приятное. На языке остается терпкое ягодное послевкусие. — Пахнешь аппетитно, — мурлычет Кэйа после какого-то по счету бокала. — Хочу. Позволишь? Он царапает шею клыками, дразнится, прежде чем погрузить их в плоть. Мир сужается до влажных губ на коже и прошибающего током удовольствия — Дилюк списывает его на опьянение. Кэйа тоже пьян. Иначе почему сжимает ворот рубашки до побелевших костяшек и дышит так тяжело, горячо? Шепчет что-то невразумительное, не разобрать, и снова кусает. — Ты… Наутро Дилюк не помнит ни вопроса, ни обещания, которое за ним последовало. Метка на шее расцветает морозным узором и колется — едва-едва ощутимо. Застегивая рубашку до последней пуговицы, Дилюк, думает, что это не должно повториться. Но повторяется. Кэйа сыто урчит, ведет языком по линиям узора, и проклятие в грудной клетке отзывается голодом. Темнота обволакивает рассудок, сладко, маняще, и Дилюк ощущает ток крови под смуглой кожей. Кэйа ловит его взгляд и запрокидывает голову. — Можно, Люк. Мир окрашивается в черные маслянистые потоки безумия. Дилюк не может остановиться, не может насытиться — ему не нужно «больше», ему нужно все до последней капли. Кровь стекает по горлу, сладкая, желанная, недоступная так долго. Почему он отказывался от нее раньше? Почему пытался сохранить контроль? Ради кого? — Люк… хватит, Люк, пожалуйста. Вновь обретенная ясность оглушает. Вкус Кэйи на языке пьянит сильнее вина, и Дилюк не знает, как долго сможет сопротивляться проклятию. Тот, кто потерял контроль однажды, уже не сможет его вернуть.

***

Когда они встречаются в следующий раз — спустя четыре года — правый глаз Кэйи скрыт повязкой. — Ты неплохо держишься как для проклятого, — он улыбается и шагает навстречу, совсем как раньше. — Проваливай, Кэйа. — Как недружелюбно. И все же ты меня не забыл, это радует, — Кэйа давит подушечкой большого пальца на подбородок, мешая спорить. — Сбежал на четыре года, вместо того, чтобы поговорить. Еще шаг — так близко, что дурманит рассудок проклятого. — Я нашел книгу Ванитаса, Дилюк. Я вылечу тебя и потом, как честный вампир, поставивший на тебе метку… женюсь.