Пасифика не в порядке

Пасифика стояла перед большим зеркалом с позолоченной рамой — ну, конечно же, она была из чистого золота и была не просто рамкой, а Рамой, вот так вот, с большой буквы, чтобы подчеркнуть ее величие, — и смотрела на свое отражение. Сегодня она была, как никогда, прекрасна: длинные светлые волосы уложены лучшими стилистами страны, если не всего мира, в высокую — «впечатляющую» — прическу с будто бы небрежно выбивающимися прядками вдоль лица. Пасифика знала, что над этой «небрежностью» стилисты работали несколько часов, волосок к волоску. Белая юбка платья струилась до пола, скрывая элегантные туфельки, а корсет с роскошной вышивкой серебряной нитью подчеркивал упругую грудь и открывал будто бы беззащитно обнаженную линию шеи и плеч. Пасифика была прекрасна. Она готовилась к свадьбе, и только тишина и отдаленность этой комнаты спасала ее от суеты и праздничного гомона, которыми еще со вчерашнего дня полнилось поместье. Смешно. Когда-то давно Пасифика представляла себе этот момент, и в ее мечтах все было точно так же. Тоже белое платье, ее небрежность в прическе, золотая Рама. Но это не праздник ее мечты. И вряд ли когда-нибудь она будет вспоминать о нем с улыбкой. Потому что сегодня — не праздник улыбок. Пасифика не чувствовала волнения и ожидания. Ей казалось, что мир — гигантский шар Земли — стал крошечной пушинкой, а сама она еще мельче. Она потеряла голос, как Русалочка, только не ради Прекрасного Принца. Не ради кого-то. И даже не ради себя. Пасифика не была уверена, что в этом во всем есть хоть какой-нибудь смысл. Пасифика повторяла себе под нос: «Я — не жертвоподношение ради общего блага. Я не иду на жертвы. Так просто нужно. Смирись. Не думай». Но не думать не получалось, особенно когда разноцветный браслет перетягивал ей запястье. Она пыталась спрятать его за рукавом белого платья, но он все равно был слишком виден. И, прикасаясь к нему, она чувствовала усталость, которая отдавалась в висках. Пасифика сняла его. И постаралась улыбнуться. Ведь сегодня день ее свадьбы. Улыбнуться получилось через силу и не с первой попытки, но это… в общем-то, совсем неважно. Потому что в зеркале отражалась идеальная Пасифика в идеальном платье и с идеальной улыбкой. Только браслет, яркий-яркий и разноцветный, как радуга, выбивался из общей картины идеальности — слишком яркий, слишком старый и заношенный, да и нитки все давно «распушились». Его бы надо было выбросить уже давным-давно и никогда о нем не вспоминать, но… Сейчас он был для Пасифики единственным утешением — и будто бы говорил: «Я рядом, я всегда с тобой». Рядом с Пасификой сейчас не было никого, ни жениха, который любит ее настолько, что чуть ли не на колени перед ней бросается — один раз все-таки, и правда, бросился, и теперь Пасифика выходит за него замуж, — ни того, кого уже слишком, даже болезненно давно и самозабвенно любит сама Пасифика, ни того, кто подарил ей этот браслет. Просто нелепо, что все трое — совсем разные люди. Двое из них, конечно, брат и сестра, близнецы, однако… Хах! Скажи ей об этом кто-нибудь лет шесть-семь назад, и Пасифика ни за что не поверила бы, что будет ждать встречи — будет скучать по — одной совершенно надоедливой, невозможно шумной, изумительно яркой и неповторимой девчонке. Но именно так все было. Пасифика скучала. В день собственной свадьбы Пасифика ждала Мэйбл. Которая, разумеется, не приедет — ей попросту нечего делать на этой свадьбе, это же очевидно. Как и ее браслету было совершенно нечего делать на запястье невесты. И все же… И все же… Пасифика готова была бы плакать от того, как все нелепо и глупо у них получилось, если бы не была собой. Или если бы умела плакать. А она не умела. И даже немного гордились этим. В конце концов, он и приглашения-то им не отправила, они до сих пор лежат в нижнем ящике ее тумбочки и ждут… чего-то. Да и с Пайнсами Пасифика разошлась не то, чтобы очень мирно. Точно не так мирно, чтобы приглашать их туда, где нет тайн и волшебства. Или чтобы хотя бы немного надеяться увидеть их на собственной свадьбе. Волшебство. Жизнь Пасифики все всегда считали волшебной. «У нее есть все, о чем она пожелает». Возможно, это так и было. Множество красивых и дорогих костюмов, сумочки и шляпки, туфли, которые даже некоторые знаменитости не могут себе позволить. Пасифика тоже так считала до какого-то времени. Вещи — это хорошо. Деньги — это хорошо. Высокий балл по всем предметам — это хорошо. Победа — это хорошо. Бедные — это плохо. Проигрыш — это плохо. Быть неудачницей — это плохо. Плохо. Плохо. Плохо. Все плохо. Хьюстон, у нас проблемы, как говорится. Вокруг все плохо, если ты не богат или если ты жалкий неудачник. Удачи не существует. Существуют только правила и ограничения. Если хочешь быть золотой девочкой, то и жить приходится в золотой клетке — иначе не бывает. Белое платье — это правило и ограничение. Пасифике не нравилась эта реальность. Она впитала слова родителей вместо грудного молока. Она помнила, где находился шрам от падения на велосипеде в восемь лет. Этот шрам удалили в том же году, но она о нем до сих пор помнила. Пасифика была идеальной, потому что должна была быть идеальной. У идеальных людей нет шрамов ни на коленке, ни на сердце. Мэйбл и Диппер — для Пасифики синоним к волшебству. Слишком яркие, шумные, надоедливые, правильные и неправильные, смешные и нелепые, дурацкие свитера, слишком занудная речь, книги и приключения. Они — шрамы на ее сердце, которые ни один хирург не сможет удалить. Пасифика никогда никому не завидовала. Никогда и никому. Но почему-то в груди змеи зашевелились и зашипели, когда она впервые увидела их. Пасифика никогда никому не завидовала, ведь у нее было все. Все. Кроме, пожалуй, самой жизни. Все-таки Пасифика немного завидовала. И Дипперу, и Мэйбл. Завидовала их легкомысленности, их приключениям, их такой очень чудной причудливости. Завидовала, в самом деле, завидовала. А потом по уши влюбилась в Диппера, все такого же чудного и волшебного, самого-самого невероятного и очень храброго, очень умного. Она влюбилась в его храбрость и его доброту, когда он спас ее и всю ее семью от кровожадного призрака. Влюбилась в его прямолинейность, честность и открытость, когда он раскрыл ей глаза на всю ту ложь и лицемерие, что раньше были для Пасифики непреложными аксиомами. Диппер ее спас. Диппер раскрыл ей глаза, и благодаря нему — ради него — Пасифика по-новому взглянула на многое в своей жизни. Благодаря Дипперу она узнала, что вообще это такое — настоящая жизнь. Пасифика хотела бы сделать для Диппера то же самое, стать для него такой же особенной, каким был теперь он для нее, но… У него уже был свой совершенно особенный человек, и этим человеком была не Пасифика, а эта глупая-глупая Венди, чуть менее глупая, чем Мэйбл. Почему-то Диппера всегда окружали исключительно глупые люди, и Пасифики среди них не было место. Возможно, она не была слишком глупой — и слишком безрассудной — для этого. — Ты его правда любишь? — много-много лет назад спросила глупая Мэйбл — очень-очень глупая — и смотрела на Пасифику своими самыми глупыми и самыми карими на свете глазами, и казалось, что понимала она ее в тот момент лучше, чем кто бы то ни было другой. — Не твое дело! В то лето Пасифика постоянно огрызалась, срывалась по любому поводу и все старалась принять новую себя, пока еще незнакомую и только-только начинающую жить. А Мэйбл лезла со своими абсурдными вопросами в самую душу, с вечно растрепанными волосами — и смотрела прямо в глаза, не отводя взгляд. Пасифики казалось, что Мэйбл видит не насквозь. Она ужасно бесила Пасифику в то время, но она была сестрой Диппера и знала его лучше всех на свете, и поэтому… поэтому… Даже сейчас, в день собственной свадьбы, Пасифика все равно не понимала, когда — черт возьми, ну когда же?! — они с Мэйбл подружились? Настолько подружились, что сейчас Пасифики так болезненно не хватало именно Мэйбл. Пасифика помнила каждое лето, когда Пайнсы приезжали в их забытый богом городок. Такие еще глупые и наивные. Нет. Не так. В глупости и наивности она бы им фору дала — она ведь, и правда, думала, что после освобождения от лжи вокруг нее, смогла бы выбирать за себя сама. Выбирать свой путь, как делала эта Мэйбл со звонким голосом, дружелюбными объятьями и вечерами караоке. Мэйбл выбирала быть воздушной и яркой. И дело даже не в разноцветных свитерах. Мэйбл была яркой, как фантик от конфеты, когда же сама Пасифика была изысканным подарком в дорогой упаковке. «Мэйбл бы не позволила себе, — думала Пасифика, — быть вещью». «Раньше я думала, что не позволила бы себе тоже». Пасифика скучала. Скучала по девичьим рукам, что вечно больно бьют по плечу при встрече, как заклятого друга. Ей очень не хватало Мэйбл. Наверное, потому что Мэйбл была рядом, так близко, как никто не был. Даже Диппер, который был увлечен глупой-глупой Венди, которая также сильно была увлечена им. Это невозможно было не заметить, когда перед твоим носом происходит целый спектакль их неловких улыбок. Пасифика завидовала, потому что хотела того же. Неловкости, думать о том, что чья-то ладонь от ее ладони в трех сантиметров. Но Пасифика не чувствовала такого. Или убеждала себя, что не чувствовала этого с Мэйбл. «Я в порядке», — повторяла Пасифика, но почему-то не получалось сказать: «Я счастлива». В этой огромной комнате Пасифика чувствовала, что замерзает. Их общение — их дружба — с Мэйбл началась, как дурацкая романтическая комедия, где два главных героя сначала постоянно друг с другом ссорятся-соревнуются-спорят, а потом вдруг — как-то совсем внезапно и очень ожидаемо — становятся друг для друга самыми… важными. Становятся самыми нужными. Мэйбл была и важна, и нужна, и… Мэйбл была сейчас далеко-далеко, а в телефоне Пасифики — уже тысячу раз сменившемся за последние годы — по-прежнему бережно хранились их с Мэйбл самые первые сообщения друг другу. И не то, чтобы обмениваться номерами телефонов с этой странной и невозможной девчонкой в конце лета было так уж необходимо, но Пасифике тогда все казалось, что она непременно упустит что-то супер-важное, если после отъезда из Гравити Фолз близнецов у нее не останется хотя бы… чего-то. Например, всего-навсего одного-единственного телефонного номера, по которому Пасифика не собиралась ни писать, ни — тем более — звонить, но… Все равно было приятно знать, что этот номер — который она, конечно же, никогда не наберет, — есть среди ее контактов. И да, это было супер-важно. Потом, когда то первое лето закончилось, Пасифика иногда смотрела на этот номер — а иногда так часто и так подолгу, что сама не заметила, как выучила его наизусть. Она тогда думала что-то вроде: «А может, позвонить? Я не скучаю! Просто было бы неплохо узнать, как там дела у Диппера, Мэйбл-то точно о нем все знает. И, может быть, было бы неплохо узнать, как дела у самой Мэйбл, она, вроде бы, переживала из-за старшей школы, так что…» Пасифика тоже немного переживала, когда осенью сменила школу и кругом были только совершенно незнакомые ребята, про которых Мэйбл, наверное, сказала бы: «Зазнайки». Впрочем, когда-то ведь и сама Пасифика была точно такой же зазнайкой. И ей — в самом деле — немного не хватало друзей. Ни любви, ни поклонников или фанатов, а именно друзей. Их у Пасифики и не было до встречи с Мэйбл. Пасифике немного не хватало Мэйбл. И однажды это «немного» стало настолько неподъемный, что Пасифика все-таки отправила свое первое сообщение на номер Мэйбл, состоящее из всего одного — супер-важного — слова: «Привет». Мэйбл за одну ночь усыпала Пасифику разными вопросами, историями и фотографиями, словно не было этого расстояния, а они на самом деле лучшие друзья. И это было так легко, так просто — отвечать ей на все вопросы, немного язвить и дать себе немного времени на то, чтобы просто быть счастливой. Мэйбл спрашивала обо всем, а Пасифика профессионально врала. Но даже это не испортило момент. Особенно было приятно слышать, что у Диппера все идет в гору. И он все такой же заучка в своей кепке, которую иногда дает поносить глупой рыжей Венди. Пасифика скучала по лету, скучала по Хижине и по ярким свитерам, по громкому нелепому смеху. Ей сложно было признать это, но каждый раз, когда она получала вопрос: «Как ты, принцесска?», то в груди разливалось приятное тепло. «Я хочу, чтобы это лето не заканчивалось». Но оно закончилось. И огромное зеркало, белое платье, гости, которые ждут представление, словно зрители в цирке. Пасифика — львица, которая прыгнет через огненный обруч. Или этот огненный обруч позволит надеть на палец. Пасифика устала всем лгать. Пасифика еще раз повертелась перед зеркалом, дежурно-вымученно-лживо улыбнулась и еще раз вздохнула — будто выпускала из груди все мечты и все чувства. Будто они могли покинуть ее всего с одним-единственным — в этот раз, уж точно самым последним, — прощальным вздохом. Пасифика прощалась с Хижиной и летом в Гравити Фолз, прощалась с яркими и очень блестящими свитерами Мэйбл, с ее смехом, с ее улыбками, с письмами о — не для — Диппере, который то Атлантиду со дна поднимал, то находил вместе с дядями давно потерянный и крайне мистический храм в Тибетских горах… Пасифика тогда еще все думала, что для Диппера вся жизнь — одно большое приключение. И рыжая-рыжая Венди, без которой ему эти приключения и даром не нужны были бы. Для Мэйбл жизнь состояла из смеха и слез, из эмоций, которые бьют через край и уносят, будто цунами посреди лета, куда-то прочь и ее саму, и всех, кто ее в этот момент окружает. Пасифика с первой же встречи старалась держаться от нее подальше — чтобы и ее тоже не унесло, ненароком, безвозвратно. Иначе она просто захлебнулась бы в чужих, слишком сильных и невозможно отчаянно ярких чувствах. Пасифика не призналась бы в этом и под страхом смерти, но… Пасифика боялась. Не Мэйбл даже, не ее чувств, не ее слов и не ее улыбок — Пасифика боялась того, какой сама она становилась рядом с Мэйбл, из-за ее чувств, ее слов, ее улыбок. Пасифике казалось в такие моменты, что она — свободна. Что она вольна выбирать, что у нее вообще есть выбор. А весь мир словно бы только и ждал, чтобы открыть перед Пасификой свои двери и впустить внутрь, как дорогую гостью, а не упасть под ноги безвольным рабом. Сегодня Пасифика готова была навсегда проститься с этим чувством и… Если бы здесь был Диппер, он наверняка бы придумал что-то крутое и захватывающее и спас ее от этой свадьбы. Но Диппера здесь не было. Да и вряд ли он бы приехал только ради нее — у него ведь уже была глупая Венди, так что… Спасения Пасифика не ждала. Понимания тоже. И все же угасшая было надежда проснулась с первым оглушительно-громким стуком в окно, а Пасифика знала не так уж и много людей, которым хватило бы храбрости или, скорее, дурости забраться на третий этаж и стучать в чужие окна. Диппер или Венди, которым здесь делать было совершенно точно нечего. Или… — Мэйбл? — Ну, твое последнее сообщение показалось мне каким-то чересчур мрачным, — расплылась в широкой улыбке девушка за окном и подмигнула, будто сообщница. — Что вообще ты здесь?.. Я тебе не писала. — Ты серьезно хочешь обсудить это именно сейчас? А теперь давай, открывай уже окно! Холодно, между прочим! Пасифика пропустила девушку в свою комнату. И как только Мэйбл оказалась в ней, то комната перестала быть такой пресной. Свитер Мэйбл, как всегда, поражал своими яркими и ядовитыми цветами, как будто смешали несколько напитков в ожидании, что получится что-то удивительно вкусное, а в итоге все превратилось в разводы на асфальте от бензина. Но это было неважно, ведь Пасифика сейчас чувствовала себя удивительно хорошо рядом с Пайнс. Как будто не было никаких сожалений, не было долгого молчания, а еще не было этой проклятой свадьбы, гостей, что ждут невесту. Платье резко стало сжимать грудь, перекрывая воздух. Чьи-то пальцы коснулись лица, и Пасифика встрепенулась — словно только сейчас проснулась от длинного и жуткого сна. На глаза против воли навернулись слезы, и Пасифика пару раз быстро-быстро моргнула, силясь прогнать их. — Не плачь, эй, дурашка, — Мэйбл смотрела мягко, но в тоже время серьезно. — Я здесь, чтобы спасти тебя. Пасифика сама не заметила, как начала плакать. И словно дамба, что так долго держала все невысказанные слова, прорвалась под прикосновением нежных рук. Мэйбл кивнула сама себе, с чем-то соглашаясь в своей голове, а после, достав большую сумку из рюкзака, стала собирать вещи Пасифики. — Что ты делаешь.? — шмыгая носом, спросила Пасифика. — Краду невесту. — Постой… О чем ты? — Слушай, принцесска, у нас мало времени. Я забираю тебя отсюда. — Но… Моя свадьба! Гости, платье и… Мэйбл перестала наконец так усердно складывать первые попавшиеся вещи в сумку и посмотрела прямо в глаза Пасифике. Совсем, как тем летом, когда Пасифика… поняла о себе кое-что, чего никогда не понимала прежде. Мэйбл будто бы опять заглянула в ее вывернутую наизнанку душу, но сегодня у Пасифики не получится ни отшутиться, ни огрызнуться, ни сделать вид, словно ей и нечего было о самой себе понимать. Мэйбл смотрела так, словно уже давно все решила. И за себя, и за Пасифику. Такой взгляд был бы уместен для Диппера, но его же нет. В комнате только она и Мэйбл. Мэйбл открыла рот, но так и не признала ни слова, будто пыталась подобрать слова, но у нее не получалось. — Почему ты здесь? — снова спросила Пасифика и внутренне напряглась. Ей казалось, что она не ждет никакого конкретного ответа, но… Она ждала. Одной-единственной фразы, после которой согласилась бы отправиться с Мэйбл хоть на край света. Она ждала. Но терпение никогда не было сильной стороной ни Пасифики, ни Мэйбл. Хоть в чем-то они оказались похожи. — Принцесска, послушай… — начала говорить Мэйбл, а после резко вцепилась руками в свои пряди и потянула их в разные стороны, бормоча: «Как все сложно! Аааа! Сложно!». — Пасифика, — категорично перебила ее Пасифика. — Что? — Меня зовут Пасифика, не принцесска. — Хорошо, — Мэйбл глубоко вздохнула и сказала: — Пасифика, ты позволишь мне украсть тебя? Земля будто бы ушла у Пасифики из-под ног, и девушка была вынуждена вцепиться в раму на зеркале, чтобы не упасть. То, что сказала Мэйбл… это… Это было не совсем то, что надеялась услышать Пасифика, но настолько близко к этому, что она просто не верила своим ушам. И вообще, когда это Мэйбл стала просить разрешение прежде, чем сделать очередную глупость?! — Я не… не могу уйти, — покачала головой Пасифика. Ее мир до сих пор шатался из стороны в сторону, как пьяный. Улыбка Мэйбл погасла, а мир Пасифики рухнул в бездну. Она искала себе оправдание, но не находила. Все внутри нее кричало, что это неправильно, что так не должно быть. — У меня свадьба! Меня ждут гости! Мой отец убьет нас, если узнает! — Мне плевать на твоего отца! — не менее пылко выкрикнула Мэйбл, и Пасифика вдруг поняла, что Мэйбл в отчаянии. Ее вечно неунывающая Мэйбл сейчас была в полнейшем отчаянии из-за ее, Пасифики, свадьбы. — И на гостей тоже плевать. На жениха, на музыкантов, на голубей, что вы купили, на то, что вы потратились на это шикарное платье, на кольца, на еду… Мне не наплевать только на тебя. И я знаю, что ты не хочешь этой свадьбы, принц… Пасифика. — Я не… — Дай договорить! Пожалуйста, Пасифика. Я знаю, что ты не хочешь выходить замуж. Не спрашивай, откуда знаю! Ладно, ты переписывалась с Диппером, а он сказал мне. И я не понимаю, почему ты сама не написала мне, мы же подруги. Зато я знаю, что ты ждала его, думала, что он спасет тебя, заберет с этой свадьбы, но здесь я! Не он, а я. И извини, но ты должна принять это. Я спасу тебя. Если надо, то считай, что у тебя нет выбора и это похищение, но я не позволю тебе выйти за непонятно кого замуж. — А за кого позволишь? — неожиданно насмешливо спросила Пасифика и хихикнула. Мэйбл, даже такая серьезная, все равно оставалась… Мэйбл, и Пасифика просто не могла сдержать улыбку. — За себя, — разом утратила былую серьезность Мэйбл и тоже рассмеялась. — Что? Сердце Пасифики на мгновение остановилось. От удивления, конечно, никак не от того, насколько очаровательной сейчас была у Мэйбл улыбка. — Не шути так. — Я не шучу. — Тогда хотя бы не смейся! — Я смеюсь, потому что рада тебя видеть. Я соскучилась, Пасифика. — Я… Да, наверное, я тоже скучала. — Наверное? — в притворном удивлении приподняла бровь Мэйбл. — Хорошо, будь по-своему, — вздохнула Пасифика. — Я скучала по тебе. Довольна? — Теперь, да, — губы Мэйбл расплылись в такой довольной и широкой улыбке, что ей бы позавидовал и Чеширский кот. А потом Мэйбл подошла, обняла ее, и Пасифика сама не поняла, как обняла ее в ответ и как уткнулась носом в ее плечо. — Хватит бояться, — прошептала Мэйбл, так тихо, что Пасифика едва ее услышала. — Прошу. Пасифика, дай себе шанс. Дай нам шанс. Пасифика только кивнула, судорожно — словно в пропасть нырнула. И для Мэйбл этого было достаточно. Она схватила сумку и закинула на плечо и уже направилась обратно к окну, но остановилась. Обернулась на все еще замершую на месте Пасифику, ободряюще улыбнулась ей и протянула руку ладонью вверх. — Хватайся, сейчас будем прыгать! — С третьего этажа? Не слишком высоко? — Хватайся! И Пасифика за нее хватается. И она уже не боится — ведь рядом Мэйбл, ее очаровательная улыбка, ее дурацкие свитера и… Рядом с Мэйбл Пасифика живет, по-настоящему живет. И тоже становится глупой-глупой.