Я слышу твое сердце

— Расскажи мне, расскажи. Малыш все жмется и жмется к крепкой взрослой груди, пахнущей так тепло и по-родному. Он в сотый раз за день и в миллиардный за всю жизнь просит, уговаривает сердечко в отцовском теле ответить ему, потому что знает, что оно и правда ответит. Тихим шепотом расскажет, какие у мальчишки смешные кудряшки с утра, поделится, что очень уж забавно щурятся детские глазки во время смеха. И верит, Чимин верит каждой без слов сказанной фразе, ведь любящее сердце не соврет. Ведь иное с ним просто не заговорит.

***

Чимину пятнадцать, он больше не колотится в родительские груди, только бы на подсознании почувствовать голос влюбленных в него сердец. Дело стало привычным, не новым, а оттого и не так интересно добиваться разговора. Но интереса нет только в семье — он и так знает, что мама и папа его любят. Они у Чимина самые замечательные, самые заботливые, и потому совсем не удивительно, что послушать их может в любой желаемый момент. За прожитые годы парню удалось познакомиться лишь с двумя сердцами, что значит лишь одно — его любят только два человека. Каждый раз, копошась от бессонницы в ворохе подушек и одеял, Чимин думает: а вдруг он просто не знает, вдруг он просто не пытался достучаться до других? Ведь не с каждым своим другом он обнимается, не ко всем удается прикоснуться, чтобы уловить тихий-тихий лепет о любви. Вдруг он просто не обнял нужного человека и не расслышал его чувства?

***

В девятнадцать лет разбивается Чиминово. Пак никогда не поймет способности людей наполнять глаза искренностью, когда в душе на самом деле пустота. Слова любви не должны приравниваться к бессмысленному звуку, им нельзя становиться пустышками. Вот только отчего-то люди часто клянутся в чувствах, утаивая их отсутствие. Чимин верил, до самого последнего мгновения надеялся, что смущенное «я люблю тебя тоже», сказанное губами в его шею, окажется правдивым. Он не услышал из груди комплиментов, сердце его девушки, в которую он до скрежета зубов влюбился, отказывалось вступать в диалог. Но Чимин дал время, дал шанс — ведь вдруг девчонка сама растерялась, запуталась в эмоциях. Вот только… Запуталась она в отношениях с несколькими молодыми людьми. Чимин не частый посетитель местных вечеринок, но тот день показался подходящим для выпивки и отдыха. Красивый, при полном параде, он вызвал такси и поехал к месту встречи, что уже несколько часов кишело пивом и шумом. Атласный бант на шее щекотал, тревожил, но смотрелся так эффектно на тонких изгибах, что Чимин не позволял себе развязать его. Ступая тихим незаметным призраком за внезапно замеченной любимой по лестнице на другой этаж, он тоже не оттягивал ткань. Но когда дверь распахнулась, а девушка, по которой ныло сердце, оказалась в объятиях другого парня совершенно без одежды, бант на шее превратился в удавку. Сто раз Пак пожалел, что надел эту тряпку, в которой совсем не удобно, двести раз дернул за конец, но только сильнее запутал изящное украшение, превратив его в нечто несуразное, которое каждым касанием словно прорезало тонкую бледную кожу. Расстаться не составило труда, а вот унести ноги из этого дома — очень даже. Чимин — подросток, подверженный влиянию момента, чувств и эмоций, а те его переполняют. Обидой рушатся на голову, прося одурманить чем-то разум. Импульсивные решения под градусом растоптанной любви наполняют третью, восьмую рюмку. Горечь предательства просит вывести тело из равновесия, довести до изнеможения, отправляя на танцпол. Чимину плохо, так чертовски обидно, что он злится даже на себя — решил довериться, дать слабину, а ведь безмолвность сердца кричала громче всяких слов.

***

Гардероб пополняется толстовками и худи, в которых можно спрятать пальцы рукавами, а глаза капюшоном. Утонченные рубашки переезжают в отделения с одеждой на выброс. Мягкость атласа напоминает о жесткости людей даже через месяц. Носить подобное стало физически тяжело, а потому каждая зарплата уходит на обновление образов.

***

От кого: minimin Проверь, пожалуйста, повторно эту статью Чимин снимает наушники и крутится на стуле, чтобы повернуться к коллеге, который почему-то в этот раз вместо личной просьбы написал ему на почту. — Убавь музыку, — указывает парень на собственное ухо. — Не докричаться до тебя. Чимин извиняется, ведь и правда не обратил внимания, что трек за треком звучание стало громче, а просьбы сотрудников значительно тише. Он открывает присланный файл с доработками и быстро вносит нужные правки. Ему нравится работа и нравится напарник — Мин Юнги трудится на совесть и не создает совершенно никаких проблем. Очень часто и Чиминовы обязанности выполняет, если выпадает лишняя минутка времени и дополнительныый грамм желания. Пак благодарен очень и отвечает тем же.

***

От кого: minimin Не переживай, я чувствую себя не очень плохо, поэтому смогу проверить парочку документов прямо дома. Просто скинь мне нужное и позвони. У тебя же есть мой номер? Да, у Чимина есть номер Юнги. Но только переживает Пак вовсе не из-за дополнительного объема работы, который навалится на него из-за болезни напарника, а из-за того, что не с кем в ближайшую неделю будет шутить дурацкие шутки и обмениваться чашками чая, чтобы попробовать друг у друга вкус. Свыклись они за два месяца, сработались и подружились. За пределы офиса общение шагнуло лишь крохотным шажком, но на рабочем месте в свободное время они точно чувствовали себя вместе комфортно.

***

— Странно, — многозначительно сообщает Юнги, делая глоток и отодвигая кружку дальше от себя. — Странно пить с тобой кофе, а не чай. А еще странно видеться не на работе, странно сидеть в кафе и странно так долго молчать. Они не говорили друг с другом лишь в первую неделю, когда Юнги только устроился, и когда оба только-только притирались друг к другу. А сейчас в непривычной обстановке слова растерялись. Вдруг это лишь деловые отношения, не дружба никакая вовсе? На работе ведь нужна отдушина, чтобы не свихнуться? Вдруг они в друг друге нашли всего-то временное спасение, чтобы в офисе не было так тошно? Думал Чимин об этом долго, сидя напротив Юнги. Нет, ему нравится его работа. Он успел полюбить ее еще до настроившегося с Мином контакта, так что со своей стороны он бы на мизинчике пообещал дружбу, только бы парень ее принял.

***

Пить вместе кофе больше не странно. И ничего больше удивительного в том, чтобы объесться чипсами, напиться пивом и уснуть у кого-нибудь дома. По выходным это обычно у Чимина — родители уезжают в ночную смену, а потому дом в полном распоряжении. Однажды закатил он вечеринку, вот только потом понял, что с Юнги вдвоем куда веселее и интереснее. — Раньше ты носил рубашки, — отмечает вслух Юнги, листая альбом с фотографиями Пака. Кажется, он выучил его от корки до корки, но почему-то при любом удобном случае вновь и вновь его перелистывает. — Да, мне нравилось, как они сидят на мне. Чимин видит задумавшийся взгляд, хотя тот так и продолжает разглядывать фото. Украдкой взглянув на страницы, Чимин понимает, что Юнги завис на снимке, где Пак с бывшей девушкой. В красивой белой атласной рубашке с изящным бантом на шее. — Ты знаешь, — начал снова Мин. Чимину пришлось моргнуть парочку раз, потому что фото отправило его на месяцы назад. — Я видел тебя однажды. Город маленький, удивляться глупо. Только Чимина не хотят отпускать еще не до конца пережитые эмоции. — В доме у Хосока, — поясняет Юнги. — Вечеринка была тогда. Ты был в этой рубашке. Чимин случайно засматривается, как чужой палец медленно-медленно очерчивает черты его тела на фотографии. — В тот день я расстался с ней, — сидеть поодаль становится тяжело, поэтому он пересаживается на кровать к Юнги. Он рассматривает собственное изображение со счастливой и влюбленной улыбкой. — Я знаю, — улыбается в ответ. — Ты тогда был болтливым. В памяти нет информации о разговоре с Юнги. Пак бы и не подумал даже, что первое их знакомство произошло не на работе, а гораздо раньше. — Это была моя любимая блуза, — взяв альбом в свои руки, Чимин с тоской рассматривает снимок вновь. — Чимин, — тихо, словно неуверенно зовет Юнги, и получает вопросительный взгляд. — Не нужно терять себя из-за другого человека. Будто почувствовал, ощутил отрешенность Чимина от себя прошлого. Нередкое это дело — кардинальная смена имиджа после расставания. Вот только иногда новые вещи играют роль терапии, а иногда, как у Чимина, роль смены собственной сущности и побега от действительности. Какая-то мелочь, заметить которую можно с трудом, оказалась открыта и доступна Юнги. Чимин не понимает, как друг настолько легко считал его, пронял его чувства, ведь даже он сам до конца себя не понимает. Чувствуя потребность избавиться от воспоминаний, Чимин спрятал любимые блузы, упаковав себя в безразмерные толстовки, как будто те в мягких бесчисленных складках ткани уберегут его побитое сердце. — Ты любил ее, да? — опять тихо-тихо, как по секрету, спрашивает о девушке. А возможно Юнги переживает, что влезает не в свое дело. Только Чимин не злится, он доверяет, хочет открыть душу, потому что, вообще-то, о ней покалеченной никому почти и не рассказывал. — Да, — так же тихо, по тому же секрету. — Люди умеют прощать измену, знаешь? Но я не могу, я так никогда не сумею. — Тот, чье сердце наполнено любовью, никогда не изменит. В тишине витает недосказанность, которая не хочет сегодня быть озвученной. Кажется, что нить, обвязывающая их дружбу, укрепилась и становится все толще и толще с каждым молчаливым вдохом друг возле друга. — Я обниму тебя, ладно? Чимину нужно разрешение, чтобы примкнуть, упасть в объятия. Ему хочется прижаться к крепкой груди и подслушать тайны, которые может поведать чужой орган жизнедеятельности, только он оплеуху себе дает за глупые мысли. Юнги с ним дружит, а от дружбы сердце не щебечет. И потому, чтобы себя не расстраивать, Чимин прижимается щекой только к щеке, позволяя сильным рукам успокоить себя теплыми поглаживаниями.

***

Экзамены выматывают всегда и каждого. Будь ты двоечник, пропускающий занятия, или отличник, работающий на износ каждую лекцию и семинар. Автоматы по предметам Чимину дались с трудом, и поэтому окончание семестра он надеется отметить с размахом — согласившись пойти на вечеринку к Юнги. Подросткам только дай возможность, так они устроят пьянку на весь район. Подобное Чимину стало еще менее интересно с появлением в кругу его товарищей Мина, вдвоем с которым в сотни раз веселее, чем с толпой пьянющих ребят. Сам Юнги того же мнения, поэтому и тусовка его не будет иметь грандиозных масштабов — не больше десятка человек. Долго-долго разглядывая в себя в зеркале и критикуя каждую деталь наряда, Чимин садится на пол. Назвать мешковатые штаны и широкую футболку нарядом будет оскорбительно. Это его уже привычный стиль, повседневный образ, и именно оттого, наверное, сегодня недопустимый. Что-то трепетно просит одеться иначе, подобрать нечто более изысканное, чтобы глаза в каждом отражении не могли не нарадоваться себе. Чимину хочется перемен, хочется чего-то… нового. Или старого.

***

Возвращаться к прошлому всегда боязно и непривычно. Что-то, что ты некогда обожал, после долгой разлуки будет ощущаться неудобным, неуместным. Стоя напротив темной двери, Чимин сомневается: а вдруг он выглядит слишком броско? Изнутри слышна динамичная музыка и голоса — он опоздал. Неуверенность и сомнения по рукам и ногам связали его и не выпускали из собственной комнаты. Бант на шее опять стал тугим жгутом, выжигающим уродливый шрам. Чимин с десяток раз развязывал его, только бы убедиться, что боль фантомная. Приходится подышать две минуты, собрать остатки воли в кулак и постучаться, выслушав звонкое «открыто» незнакомым голосом. Чимин переступает порог, неспешно на дрожащих ногах идет внутрь, где его встречают радушные улыбки незнакомцев и старых знакомых. — Юнги на кухне, — сообщает ему бывшая одногруппница, когда Чимин поприветствовал всех и не обнаружил хозяина квартиры и торжества. Ваты в конечностях словно в десяток раз прибавляется, кто-то, похоже, включает обогреватель, потому что вдруг становится жарко. Маленький коридор растягивается в бесконечный лабиринт, пока Пак продвигается на кухню, откуда доносятся несколько довольных голосов, среди которых и голос Мина. — У меня не так много комнат, но и не все собираются остаться с ночевкой, — отвечает другу Юнги, продолжая намешивать странного цвета коктейль. — Так что вам точно найдется место, чтобы разместиться. — Юнги стоит спиной и не видит вошедшего Чимина, который остро желает опрокинуть содержимое каждого стакана в себя, чтобы почувствовать себя более расслабленно. — Чимин, привет, — замечает Пака один из парней, отчего хочется хлопнуть его по лбу. Чимин подумывал развернуться и уйти, пока Юнги его не заметил, но теперь тот оборачивается к нему и словно замирает. Сотни тысяч раз Чимин успевает поругать себя за эту дурацкую рубашку, вырез у которой как будто по швам разошелся и открыл обзор на шрамами затянувшееся сердце. Юнги молчит, а кровь в ушах Пака звонко бьет по перепонкам, норовя не просто сделать больно — оглушить. Юнги ничего не говорит, и тишина уже кажется неловкой. Замечают это и остальные ребята, но не смеют нарушить странную атмосферу, лишним людям в которой точно не место. На кухне остаются двое, и оба молчат. Один смотрит, словно изучает с нотками неверия. А второй глядит потерянным зверем, которого бросили в неизвестной местности. Под взглядом Юнги неуютно, будто Чимин, сам того не зная, сделал что-то не так, обидел его. Вот только ничего такого и в помине нет — еще днем Пак помог другу накупить выпивки, раскидав ее по холодильнику. Все было как обычно. А сейчас в глазах напротив что-то иное, непонятное. — Я… — голос хрипит, будто Юнги молчал неделю, а не две минуты. Чимин даже ежится от незнакомого тембра. — Я могу отвести тебя в комнату, чтобы поговорить? Необоснованно страшно, сказать ничего не получается, хотя Чимин и не решается пробовать. Он согласно кивает, хотя совсем не понимает, почему нельзя говорить тут, куда надо идти и о чем говорить. Юнги кивает в ответ словно каким-то собственным мыслям, а затем выходит из кухни. Чимин плетется за ним, взор фокусируется на темной макушке, словно поле зрения урезалось до одного единственного человека. Он не понимает сколько они проходят и где оказываются. Только когда дружеская рука неуверенно касается его плеча, Чимин понимает, что они в комнате Юнги. — Что-то случилось? — единственный вопрос, который удается произнести. Чимин не понимает, вот и все. — Мне так спокойно, когда мы с тобой болтаем, лежа на кровати, — озвучивает, кажется, не совсем уместный сейчас факт Юнги и действительно ложится на кровать. Это странно, объяснить у Чимина ничего не выходит. Пока что он не понимает, чего от него ждут, чего требуют. Нужно ли ему прилечь тоже, чтобы выслушать то, что скажет Юнги? Наверное, нужно. Они ведь и правда часто зависают за беседами, бесцельно глядя в потолок. И Чимин садится рядом, пытаясь прочитать в глазах друга хотя бы намек на происходящее. Но взгляд не говорит ни о чем, кроме того, что будет что-то и правда значимое. Юнги опять молчит, только смотрит, ждет. Знает, что Чимин поймет сам. Понял верно, смог догадаться, что в самом деле нужно лечь. Откинув подушку, Чимин ложится рядом так, чтобы не касаться Юнги. — Приляг поближе, пожалуйста, — оба смотрят вверх, как будто друг на друга смотреть опасно. Чимин двигается, теперь плечом к плечу. — Поближе, Чимин. Пожалуйста. Жалобная хриплая интонация настораживает еще больше. В груди Чимина сильно колотится, хочет его ребра раздробить, перемолоть в пыль, потому что чувства не поддаются объяснению. Приподнявшись на локте и вопросительно взглянув на Мина, мол «куда ближе», Юнги хлопает себе по груди. — Разреши тебя обнять. Зачем спрашивать разрешения, если дело обычное? Нет, еще ни разу они не лежали в объятиях друг друга, но ведь что такого, верно? Чимин укладывается в раскрытые руки так, чтобы быть щекой выше груди Юнги. Не нужно ложиться, не нужно прислушиваться, ведь волей-неволей да захочется услышать тихий голос изнутри, которого быть там не может. Себя не хочется обнадеживать и мучить, так что Пак ползет все выше, пока тяжелые руки не останавливают его. — Чимин, приляг, — Юнги опять хлопает по груди, расположение его не устраивает. Уже не просто просит — требует, чтобы парень прижался к нему, лег так, чтобы смог услышать лишь пустоту. Почему так страшно? Почему нутро вообще противится знать о молчании в груди Юнги? Как может Чимин признаться самому себе, что очень не хочет он знать о том, что у друга к нему… нет чувств? Спокойный взгляд только у одного из них, хотя за пеленой этого спокойствия непроглядные тропы эмоций, разглядеть которые Чимин отчего-то не может. За время их дружбы он научился читать Юнги без разговоров, по одному вздоху, по мимолетному касанию. Но сейчас будто этот навык утратил свою силу, Чимин потерял возможность понимать Мина. От этого словно холодок рассыпает по телу острые мурашки. Чимин не ложится, чего-то ждет и просто смотрит в ответ. Надеется на подсказку, на другое желание, только Юнги пока что просит только одного — лечь. И сделать это приходится, потому что это Юнги. Потому что Чимину хочется совершить эту мелочь, которая, судя по всему, для другого парня очень важна. Он сильно напряжется, наступит себе на горло, чтобы до разума не добралась сердечная тишина. Пак чуточку потерпит, потому что Юнги хочет сообщить о важном. Стоит щеке коснуться тонкой ткани футболки, а уху прижаться к груди Юнги, как Чимин напрягается буквально каждой мышцей. По ощущениям оголяется каждый нерв, готовый принять любой удар на себя. До ушей, до мозга не пробирается безмолвие, ровно как и слова самого Юнги слышатся с большим трудом. Не почувствовать одеревеневшее тело рядом невозможно, поэтому Юнги, только бы успокоить, пропускает пальцы в мягкие волосы Чимина. Так осторожно, так трепетно, что Пак резко выдыхает, возвращая себе слух во всех его проявлениях. И поднимается на локтях он так же неожиданно, словно воздух как вернулся быстро в его легкие, так стремительно их и покинул. Отчего слезы так ломанулись из глаз? — Юнги, я слышу его! — Пак не поворачивается, ведь страшно. Необъяснимо. Он роняет голову в ладони, и сквозь пальцы утекает влага. — Черт, Юн. Я слышу твое сердце. Знать о любви родственников приятно, но уже привычно. Но слышать говор сердца другого человека — что-то за гранью реальных чувств. Рано или поздно Чимин ждал, что из чьей-то груди до него дойдет шепот. Он верил, что его смогут полюбить. Но и подумать, помечтать не мог, что обладателем влюбленного сердца станет Мин Юнги. Человек, от которого и Чиминово сердце трепещет. — Я знаю, тише, — это все, что Юнги хотел. Больше нет нужды просить Чимина лечь с ним, ведь его сердце все за него сказало. — Откуда… откуда ты знаешь, что я могу? — никогда ранее Пак не рассказывал о своем даре — не видел нужды. Хотел, конечно, со временем, но считал, что оно еще не пришло. — Твоя мама мне рассказала, — позади Чимина проминается матрас, и чужая голова устраивается на его плече. Он продолжает плакать, но слезы льются будто на автомате. — Моя история началась гораздо раньше. Я хочу рассказать тебе. — Расскажи. — Я хочу видеть твое лицо. Видеть Юнги Чимину тоже хочется. Состояние неверия никак не может отпустить, все будто во сне происходит. Еще днем Пак не мог понять, почему так сильно зацепился за воспоминание, как Юнги рассматривал его фото в рубашке, как невесомо очерчивал контуры. Не осознавал до конца, почему ему вдруг захотелось надеть эту рубашку. Но прямо сейчас он понимает. Он хочет такой же взгляд на себе, каким Мин глядел на снимок. Чимин хочет, чтобы Юнги так трепетно очертил пальцами контуры его тела теперь в реальности. И он садится лицом к лицу к человеку, с которым хочется нечто большего, чем дружба. — В тот день, на вечеринке, — начинает Юнги. — Черт, считай меня гребанным извращенцем, но ты в этой блузке выглядел так нереально, что мне показалась, что я допился до белочки. Только вместо белки увидел ангела. Ты был таким красивым и разбитым, что я ощутил безумное желание тебя поцеловать. Из парочки воспоминаний того вечера Чимин усердно пытается выудить то, в котором он пробовал губы Юнги. Он так бы хотел это вспомнить, но мозг не позволяет. — Но я не стал, — такого воспоминания просто не существует. И Чимин, вроде бы, рад, что он не забыл такое. Но и печален — он хочет поцелуй. — Ты был пьян, я не хотел пользоваться моментом, потому что был не уверен, что в адекватном состоянии ты бы действительно желал меня поцеловать. Чимин, а я так хотел, чтобы ты желал. И Чимин действительно желает. Его руки дрожат, и он нервно ковыряет пальцем выступившую ниточку на подоле рубашки. — Я решил, что протрезвею и забуду о тебе. Это ведь нормально — напиваться и хотеть кого-то. Но… я не знаю. Это было не просто желание переспать с тобой, и поэтому я не смог забыть после. Мне так хотелось тебя узнать, но я не мог. Боялся решиться. А потом я устроился в офис, и, боже, когда я увидел там тебя, то, клянусь, думал, что потеряю сознание. Сколько же времени прошло с тех пор… Даже страшно вести счет, потому что совесть не простит Чимину такого прокола. Он мог давно обратить внимание на Юнги, но Мин не предпринимал никаких попыток сблизиться с ним не в дружеском плане. Юнги ни разу не был навязчивым, требуя много внимания. В самом деле казалось, что это крепкая дружба. Чимин боялся, что то ощущение, которое возникло в последнее время по отношению к другу, может быть воспринято негативно. Он так боялся лишиться этого человека. — Ты был на дополнительных занятиях в прошлом месяце. Задержался допоздна. А я узнал об этом, только когда твоя мама впустила меня выпившего к вам в дом, — на лице парня мелькает слабая ухмылка. — Обычно твои родители не ругают нас за наши редкие пьянки и не спрашивают ничего. Но в тот вечер я, похоже, был таким несчастным, что твоя мама усадила меня за стол и сказала, что готова выслушать. Я рассказал ей обо всем. Как встретил тебя, как не мог забыть. И как боялся признаться в том, что влюбился в тебя, как самый настоящий придурок. Как придурок? Это Чимин чувствовал себя огромным дураком, пытаясь разобраться, почему его сердце стало так колотиться при любой мысли о Юнги. Пак не шевелится будто вовсе, не хочет упустить ни единого слова, ни одного вздоха. Каждый взгляд, устремленный не на него, хочет словить, но Юнги слишком переживает, чтобы посмотреть на него. — Твоя мама рассказала мне, что ты можешь услышать голос сердца влюбленного в тебя человека. Это она помогла мне признаться. Я спросил ее, мол почему Вы рассказываете мне это. Я не мог понять, неужели она правда поверила, что у меня такие сильные чувства, что мое сердце и в самом деле смогло бы до тебя достучаться. Нет, в себе и в силе своей влюбленности я был уверен, но она - твоя мать, ведь могла поберечь тебя — вдруг я переоценил свою любовь или обманул. Родители Пака души не чают в Юнги. Чимин так сильно благодарен маме, что она помогла его другу решиться. Но ведь и правда. Не задумывалась ли она, что душа ее ребенка вновь может быть растоптана? — Ты знал, Чимин, что у твоей мамы есть способность, похожая на твою? Она ведь тоже может слышать голоса сердец. Только ваши способности связаны — вы оба слышите сердца тех, кто любит тебя. Не знал. Никогда в жизни ни мать, ни отец этого не упоминали. Но почему? Почему они скрыли это? — Не знаю, почему она не рассказала об этом тебе, — будто читает мысли Чимина, — Но она услышала голос в моей груди. Чимин, я правда влюблен. Кожа на щеках, что успела обсохнуть и стянуться из-за соли, вновь покрылась влажными дорожками. Что сказать — непонятно. Хочется просто быть, просто касаться, целоваться очень хочется, потому что он, черт возьми, кажется, тоже влюбился. — Надеюсь, ты плачешь не потому что расстроен, — наконец-то взгляд Юнги поднимается. Наконец-то оба смотрят прямо друг на друга. — Хочешь меня поцеловать? — с самой большой надеждой, с охрипшим от слез голосом Чимин подползает на коленях еще ближе, почти вплотную. Ему необходим Юнги. — Очень. И Чимин тоже очень. Есть ли что-то, что может вызвать такие же сильные эмоции, как ощущение мягких дрожащих губ на своих? Пак никогда не чувствовал, что может задохнуться, но вот Юнги чуть оттягивает на затылке его волосы, и воздух покидает планету. — Я так влюблен в тебя, — слишком тихо, глотая в поцелуе каждое слово, которое впитывается в кожу и растекается по артериям, заменяя кровь. Чимин словно дрожит, но он не может знать точно — тело будто не его, словно в невесомости. Он кое-как открепляет свои губы от чужих, немного выпрямляясь, чтобы смотреть на Юнги. Чимин забирает руку парня и кладет на свою шею прямо у основания банта. Слабо кивает, взглядом разрешая коснуться. Позволяя то, о чем Юнги очень долго думал. А Юнги мечтал кончиками пальцев ощутить мягкость этой ткани, хотел медленно расслабить бант, чтобы он легко сполз с шеи, демонстрируя бледную кожу без единого изъяна. И когда это происходит, Мин понимает, что глаза слезятся. Поцелуй возвращается, дрожь не отпускает ничье тело. Кажется, что они могут сгореть заживо, только целуясь так медленно и так глубоко. — Юн… — нужда быть ближе сильнее чего-либо. Чимин оказывается так близко, что следующий его порыв сблизиться превратится в то, что он заберется на колени Юнги. — Не сегодня, — шепчет медленно и закрывает глаза, лбом утыкаясь во все еще влажную щеку. — Не тогда, когда в доме с десяток человек. Позволь заняться с тобой любовью тогда, когда будем лишь ты и я. Юнги всегда был осторожен и внимателен. Тело и душа Чимина готовы плавиться от любого слова, от каждого касания. Пак ни разу не испытывал оргазма из-за другого парня, но уверен, что с Юнги это будет нечто неземным. Уверен, что вся его жизнь с Юнги теперь будет любовной и трепетной.