Спячка

Ты так красиво спишь. Я желаю тебе спокойной ночи.

— Хён, покрась мне волосы, — Тэхён сладко потягивается на чужих коленях и шоколадно-коричными глазами впивается в идеальный профиль Хосока. — Зачем? — длинные пальцы с нежностью летнего бриза треплют блестящие на утреннем солнце волосы. — У тебя родной цвет вполне себе хорош. Глупый что ли? — Хочу в красный. Буду выделяться на фоне всех в больнице. Что думаешь, а? Пронесёшь для меня осветлитель и краску? — А что тебе ещё пронести? Сигареты? — Желательно и их, да. — Я же пошутил. А тебе, между прочим, поменьше курить надо. — У меня стресс и больное сердце, не лишай последней радости в жизни. Эти волосы цвета дорогостоящего рубина — цвета солнца на кроваво-красном закате — навсегда остались в памяти Хосока. Образ Тэхёна отпечатался в голове так сильно, что у Чона каждый раз скручивало живот от факта существования прошлого в его жизни, а в голове, в глазах, везде — мутнело. Только он тормошил воспоминания о тех самых выцветших красных прядях, смиренно спадающих на молодое, безжизненное лицо, как тут же хотелось вырвать из груди подступившую к сердцу боль, вырвать целиком и полностью умение чувствовать.

Почему память должна приносить мне боль?

Хосок, может, никогда и не найдёт ответа на поставленный перед собой же вопрос, но он совершенно точно не забудет любимые медвежьи объятья. Не забудет, как в самые суровые морозы ему дарил их Тэхён. Не забудет и то, как промозглыми ночами украдкой проскальзывал в чужую больничную койку и прижимался всем телом к пышущему здоровьем человеку. Пройдёт много часов, дней, лет, а улыбка в форме сердца всё ещё будет греть его. Забавное прозвище «медвежонок», приписанное Киму ещё в первую неделю их дружбы, тоже никуда не денется из головы. Тэхён не пропал, не исчез, он просто крепко спит где-то под пеленой искрящегося снега. Мальчик-сахарная вата, вероятно, всё так же нежно обнимает одеяла и подушки, он всё так же громко посапывает и что-то тихо нашёптывает сквозь сладкий-сладкий сон. Ничего ведь не поменялось. Разве что больше некому покупать кислый мармелад в цветастых пакетиках, нет больше смысла тайно проносить сигареты с приторным вишнёвым вкусом. — Господи, мы сейчас палату испачкаем! У меня уже вся кровать красная. Нельзя как-то аккуратнее? — Знаешь что? Ты сейчас сам краситься будешь. Скажи спасибо, что мы волосы тебе не сожгли. — Вот не бурчи тут, а. Раз согласился, то помогай. Запах едкой краски для волос пропитал помещение насквозь: он тревожил нервные окончания в носу, он щекотал горло до мерзкого и неприятного кома в нём. Новоявленным дуракам-экспериментаторам было всё равно, ведь такая мелочь казалась совсем глупой, попросту недостойной внимания — весь дискомфорт перекрывался их звонким смехом. Лица заляпаны, белые простыни испорчены алыми кляксами, но им так хорошо, им так радостно вдвоём, а потому плевать. Плевать на этот отвратительный запах дешёвой краски. Волосы-алый закат ассоциировались лишь с неприятным писком аппарата жизнеобеспечения. Чёртовы красные пряди, так иронично падающие на тусклые, уже мёртвые глаза. Красный цвет — цвет огня и жизни — стал лишь символом увядания. Тэхён ведь всегда был таким живым, тёплым, ярким. Хосок чисто физически не мог наблюдать за тем, как распустившийся бутон кровавого мака, предвестника смерти и скорби, буквально чахнет у него на глазах. Волшебный, пленительный и до одури красивый — вот каким цветком остался в его воспоминаниях Ким. Для всех в больнице этот чувственный и нахальный паренёк олицетворял жизнь, он одним своим взбалмошным видом внушал другим пациентам надежду, даже самому себе до последнего говорил только хорошее.

Зачем ты отпустил мою руку?

— Не переживай, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты так убивался, — Ким холодными пальцами мертвеца цепляется за чужую руку и улыбается едва ли уголком губ. — Первый приступ я пережил, и сейчас всё будет хорошо. Правда. Я тебе обещаю. — Тебе ведь совсем плохо, ты разве не… — Хоронить меня не надо, пожалуйста. Иначе я тебя потом закопаю, как только поправлюсь. Вот увидишь! — и снова бледные губы трогает полуулыбка. Тэхён так и не сдержал своё нелепо брошенное обещание. Он впал в долгую, беспробудную спячку — и в ней навсегда останется потёртым полароидным снимком на чьей-то обшарпанной стене. Он перманентно сохранится в голове Хосока образом красивого молодого человека с необычной улыбкой в форме сердечка. В уютной берлоге Ким будет таким же, каким и был всю свою великолепную жизнь: любимым и обожаемым, смешным и добродушным, ослепительным и слишком особенным для этого заурядного, скучного мира. Счастливой тебе спячки, медвежонок. Надеюсь, тебе удобно. У тебя есть мягкая подушка под головой? Я очень скучаю и всё ещё жду тебя домой.